— Ты в церкви давно был? — вопрошает Бобрик и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Давно! Раньше отбрехивался тем, что Советы не разрешают, теперь — что далеко ходить! А ты не поленись, сходи. Что ты там увидишь? Свой нос картошкой? Его личность ты там увидишь!..
Бобрик указывает на меня пальцем, и все оглядываются: похож я на их Спасителя? Не хотел бы, чтоб меня распяли, как его, потому что похож! Вознестись из-за такой паствы — нет уж, увольте! Христос воскрес, а я — не знаю!
— А ты, парень, не боись! — подбадривает меня Бобрик, будто понял, о чем я в тот момент подумал. — Ты еще тридцати трех не достиг, рано тебе возноситься!
— Это точно: похожий! — показывает на меня цигаркой человек, догонявший на улице, и тычет пальцем вверх. — Я в церкви регулярно!
— Эгэж! — отзывается Бобрик. — Дела небесные, не нашего ума!
— От! И я кажу, шо не наше то дело! Нехай другие, кому положено, разбираются! — стреляет своим единственным глазом Остап. Вот как повернул дело: отдать нас полиции или немцам — пусть разбираются, а они тут ни при чем!
Бобрик урезонивает:
— Будет тебе разбираться, Остап. С твоим оком уже разобрались, от ты и злый, як собака. З армии выгналы, в сторожа подався. Мы все такие: с самого Наполеона воюем. Од хранцузьского императора, который завоевав половину мира, отбылися. Всем хутором держали оборону. Нашему прадеду хранцузы зуб выщербили, с того часу наш хутор и зовется Щербаки. И все тут Щербаки. И Остап Щербак. И его прадед держал круговую оборону. Только моему зуб выщербило, а ему — око. Вот он и доси шукае, кому бы око за око высадить. И не надоело? А, скажи, Науменко?
Науменко, тот, что наконец закурил самокрутку, пыхтит:
— А шо, мы, руськие люди, завсегда воювалы! Хоть с Наполеоном, хоть с поляком, хоть з большевиком, хоть с…
Хочет сказать: «с немцем», но не решается.
Я не понимаю, какой тут мог быть Наполеон. Может, эти Щербаки и Науменки путают его со шведским королем, который действительно воевал где-то в этой местности или в соседней? И вообще при чем тут Наполеон? Но Иван Щербак тянет свое:
— Мы все от вольных казаков происходим, Остап. В степу стоят сторожевые вышки, это тебе не гамазин с берданом охранять! И от мы — потомки вольных казаков — будем воевать с пацанами? Та не в жисть! Вирно я кажу, Опанасэ?
Опанас вздрагивает, руки у него заложены за спину, пальто сзади оттопыривается: не топор ли там прячется? Видимо, и обращается к нему Иван Щербак потому, что самый опасный. Молчит-молчит, да сразу и хватит топором по голове! Он не поднимает глаз, не вынимает рук из-за спины:
— Вам, дядька Щербак, оно виднее. Вы на зализнице у городи работали. Этии тоже с городу пришли — вам виднее, дядьку, вам виднее. Так я говорю, Явтуше?
Явтух молча кивает головой. Он совсем как в моей любимой песне: «Ой та куды ж ты идэшь, Явтуше? Ой та куды ж ты идешь, мий дружэ?» А Явтух, точно так же, как этот, что стоит перед нами, отвечает: «Нэ скажу!» И не говорит. За всех разговаривает Иван Щербак:
— Жисть — это есть самое главное. Это понимать треба, а не кидаться на людыну, только потому, что она до вас с города притащилась. Жить усе хотять — хоть травинка, хоть скотинка, хоть людынка!
— Так я шо, я ж ничего! Вам виднее, дядьку Щербак. — «Темнит» Опанас, не хочет говорить ни да, ни нет. Всё на Явтуха сваливает, к нему обращается:
— А скажи, Явтуше, хто у нас в сели моит ноги на ночь гарячею водою? Нихто. Один только дядька Щербак!
— А я гадаю[59], — вступает в разговор Сверло, — немец, а хоч полицай, не будэ пытать, чи моешь ты ногы гарячою водою, чи нэ моешь, он тебя спросит, кого ты у село впустыв. Или хоч: упустыв! Так шо тут такой вопрос, что давай ответ!..
Сверло вертит головою в меховом воротнике и нацеливает свой единственный глаз на меня. Но дед Щербак перебивает:
— От это да: ответы, та ще й на вопросы! Это ж какую голову треба иметь! Шо ж ты хочешь от дытыны, Остап? Оно и так, я бачу, наодвичалося в городе, а тут ты как коршун на цыпля кыдаешься. Чи воно тоби надо?
— Надо — не надо, а возле моего магазина дело происходит. Я тут сторож, а не той… Собачий чи собачачий! Мальчики не обидятся, если мы их провиримо, у их в городи такое ж делается. Верно, мальчики?
Я охотно киваю головой, хотя не знаю, как мы будем выкручиваться — документов никаких!
— Ладно, Остапэ, будуть тоби документы. Ще накушаешься!
— Так я шо, я ж ничего! Я просто так!
— От и добрэ! — тянет Щербак. — Тихо-мирно. Как у старину. Мне шофер рассказував. Везде бував, хоч в самой столице. Царський министр Витте однажды предупредыв Ленина — так, мол, и так, прошу пардону, если придется взять под стражу. Ну, Ленин тогда маханул за границу!
— И шо наробыв впоследствии! — говорит Сверло.
— А тоби погано було при Ленине, погано? Покы тебя не разкулачували, тоби як було — хорошо тоби було!
