— Ладно! Так и быть, нарушу присягу. Давайте заходите, бо нельзя вже стоять среди села, кто-нибудь обратить внимание. Это вам не город, тут сразу заметно.
Бобрик добавляет:
— Заходьте, заходьте! Если что, скажем: под угрозой оружия совершили!
Значит, дед Щербак знает про Колькин автомат?
— Та нет! — говорит дед Щербак, как бы отвечая мне. — Мы все тихо сделаем.
Кто-то подталкивает меня сзади — кажется, Опанас. А Шумейко Кольку. Явтух стал сзади, вроде в землю врос, мимо него не проскочишь. А дед Щербак приглашает:
— Заходьте, будь ласка. А мы тут кого-либо пошлем за пальтом, если в гамазине не обнаружится.
Пошлют! Ну нет уж, дудки: не на тех нарвались! Колька говорит решительно, указывая на магазин:
— Если шо, то вместе! Иначе не пойдем!
И поправляет автомат под полою пальто.
Мужики переглядываются между собой и стайкой направляются к магазину. Колька, держа мужиков на почтительном расстоянии, входит, становится у дверей, так что ему видно и улицу, и все внутри:
— Ты посмотри, а я постерегу, — обращается он ко мне. — У меня нихто з отсюда живым не выйдеть!..
— От это даеть! — восхищенно вскрикивает дед Щербак.
Я прохожу мимо него, осторожно пятясь, потому что побаиваюсь: а что, как Колькины хитрости окажутся слабее селянских! Я иду мимо него, памятуя слова популярной песни: «Цилуй, тильки не вкусы́!» Явтух в песне, как и в жизни, всего боится, знает, что всегда его цапают, и потому готов цапнуть сам.
Я вхожу в продолговатый зал сельского магазина, и первое, что бросается мне в глаза, — застекленный прилавок с канцтоварами. Сквозь него можно рассмотреть стопки «зошитов» — тетрадок, которые никому не нужны; школы при немцах не открывались, так что пыль на них довоенная. Я мазнул рукавом по стеклу, и вдруг перед моими глазами вырисовался знакомый профиль: Ленин — Сталин. Профиль, был «вкарбован» — впечатан в красные обложки, в нашу память, в наши сердца. В наше время. В стихах так и говорилось: «Цэй профиль людыны, вкарбованный в час…»[62] С детства «вкарбованный профиль»!..
Уйти в воспоминания не удается, Колька заметил, что кто-то из сопровождающих все-таки пытается ускользнуть из магазина, и выхватил автомат. Кажется, исчезнуть собирался самый тихий — Явтух. Колька замахнулся на него ручкою автомата и попал в окно. Стекло отчаянно зазвенело, посыпалось, дробясь в мелкое крошево. Кто-то кинулся по осколкам вон, наткнулся на второго — оба завозились, гремя сапогами по давленому стеклу.
— Вы шо — с ума посходили! — кричал дед Щербак. — А ну тихо мне! Это ж все село сбежится! Ай ты, господи!
Он призывал к порядку, но было уже поздно: к магазину сбегалось все село. Наверное, женщины были недалеко от места событий, предупреждены: та, что выходила из клуни с медным тазом в первом ряду.
— Ратуйте, вбывають! — кричала она и била в медный таз, как на пожаре. — Спасите!..
Кто убивает, кого убивают — никто не разбирался! Все теснились у двери магазина.
— Граблять! Ратуйте, граблять!
— Ой, лышенько, то ж бандыты!
— Воны в магазин забралися: тут их наши и поймалы!..
Сверло пытался остановить толпу, но бабы налегали на растерянных селян, которые косились на Колькин автомат и ничего не предпринимали.
— Так берить же их! Хватай! Есть тут кто-нибудь з мужчин?
Я понимал, что нас все равно «начнут брать» — слишком велика была толпа и очень уж волновались люди. Объяснить, что и как произошло, не мог даже дед Щербак, который пытался докричаться до людей:
— Тихо!.. Никто тут не ворюги!
Толпа неистовствовала, люди распаляли друг друга:
— Вбывать таких треба, шо по чужим хатам шастають!
— Вбывать!.. Вбывать!.. — верещали бабы.
— Вбылы! Вбылы! — подхватывала третья таким голосом, будто голосила по покойнику.
— Кого вбылы? За що вбылы? Кто вбыв? — на разные голоса ревела толпа, а звуки ударов в медный таз разносились по селу как набат.
— От и ружье у вбывци! — шипела старуха, показывая на Колькин автомат.
— Вооруженнии бандиты!
— Партизаны! Господи, партизаны!
Дед Щербак еще сдерживал толпу, и она не доставала нас своими руками, пальцами, кулаками. Но тут появился еще один персонаж — сквозь толпу протиснулся небольшого росточка человечек в белом романовском полушубке и заорал, наливаясь кровью:
— Ворюги! Покладить все на место!
Что класть: мы ничего не взяли, я стоял как дурак с блокнотиком в руках.
Человек в полушубке петушком пошел на нас со словами:
— Не имеете права! Я отвечаю! Я вас арештовываю с поличными!
Ясно было, что шум привлек и завмага, он прибежал как на пожар.
— Хоть стреляй… — неожиданно бросил он Кольке, распахивая на груди полушубок и махая полами, как петух. — Не дам ничего! Не дам!
Но Колька обрывает его мальчишеским, еще более пронзительным визгом:
— Назад все! Освободите проход!.. Дайте людям выйти!
— Не дам!.. Не пущу… — кричал завмаг дурным голосом, не понимая, что Колька сейчас выстрелит.
— Брось ружье!.. Не смей стрелять — это ж людына! Человек! — кричит Кольке Бобрик.
— Сами говорили, что поганец, сволота! — направляет на завмага автомат Колька.
