На самом деле это было не бахвальство. Это были его личные выдумки. Уникальный сорт выдумок собственного изобретения, выращенный в серых недрах мозгов Лжека. Остальным полевым оперативникам, действующим в чёрной зоне, банально не хватало фантазии на подобную чушь. "Будущее, говоришь?" Кенцель ковыряется ножиком в зубах. Джун восхищённо смотрит на него. "И что там, в будущем?" Лжек размешивает содержимое металлической кружки. "Мы все мертвы и забыты.", говорит он. "Да-да, экстрасенс хуев. Ещё больше фаталистической нигилистики набросай, чтоб вообще ни у кого сомнений не возникло." Лжек улыбается. Джун открывает рот. "Звучит реалистично", признаётся он. Кенцель усмехается, его смех звучит как хрюканье. Он что-то хочет сказать, но умолкает. Голова разрывается от алкоголя, корабль его сознания тонет в сонливых пучинах аки Титаник, столкнувшийся с айсбергом из чистейшего алкоголя. Он постепенно сползает со стула и засыпает на полу. Из радиостанции доносится шум помех. В ушах гудит. Снаружи бункера проводится очередная попытка вычистить всех обитательниц одним махом, накрыв весь Сватрофан волной запредельных ноотропных частот. Джун схватился за голову, прижимая уши к черепу. Лжек отключает радиостанцию. Ультразвук стихает. Боль в голове нарастает. "Господи, какой пиздец!", бормочет Сатури. Он уже завидует Кенцелю, лежащему в отключке на полу. На лице Кенцеля чистое счастье забытия. Лжек ничего не ощущает, хотя должен был. Внутри нарастает страх. Признаться в отсутствии каких-либо ощущений при ноотропной обработке он не готов. Иначе его сразу пустят на опыты. Вынут мозг и начнут изучать повреждения в районе миндалевидного тела. Какие-то затвердевшие наросты. Как это обычно бывает с выжившими овощами, бывшими оперативниками, исследователями-любителями и прочими жертвами обитательниц, непрерывно воспроизводящих собственные копии.
– А с вами подобное происходило? – спросил Киндигглер, с пристальным любопытством глядя на собеседника. – Какие-нибудь пост-сватрофанские симптомы, проявления длительного влияния ноотропного излучения?
– Лжек, всё готово, – прервала диалог подошедшая Атлостарвинта. Она коротко глянула на незнакомого ей молодого человека, с которым беседовал Лжек. – Ты выходишь?
– Да, да, – поспешил ответить Лжек, вставая из-за стола.
Киндигглер молча посмотрел на удаляющуюся пару, а затем заказал новую порцию блинов. Линзы разрядились. За окном мужчина и женщина сели в автомобиль и умчались куда-то в сторону южного Шайперфима. Солнечные лучи коснулись руки Киндигглера. "О чём ты распизделся, Лжек?", спрашивает женщина за рулём. "Да так, о прошлом. Ничего важного.", отвечает сидящий рядом мужчина. Женщина не успокаивается. "С твоим прошлым лучше вообще пасть не разевать." На бортовой панели автомобиля виден пункт назначения – космопорт имени Парицейна Ливкового. Горит красный.
Синеглазый юнец моргает. Перед ним уже лежит новая порция блинов. Сладостный горячий пар бьёт в ноздри. Он выбирает самый верхний, сворачивает его и впивается зубами в жаркое, вкусное промасленное тесто.
Тяжёлое, ядовитое- это было презрение. Оно диффундировало с республиканцев-осси на всех немцев и Тампест постепенно,стал относится с брезгливостью абсолютно ко всему немецкому, от языка до культуры. Презрение было приправлено летучей, эфирной легкокомпонентой ненависти- уже испарявшейся. Тампест просто не мог ненавидеть таких жалких существ.
Жалкие, слабые. Рано стареющие. С юности старые.С ранними морщинками в уголках глаз. Придавленные, ослабленные - непомерными долгами, которые побеждённая страна до сих пор выплачивала даже солнцу у себя над головой и невероятной виной, которое прошедшее поколение, как неотстроенные до конца города, завещало следующему.
Тампест не был уверен, что он понимает смысл этих слов ”вина” и “ долг”, похоже, служивших у этих теней, собиравшихся в здешних бирштубе, паролем, двумя нотами, которыми они писали мелодию джаза неизбывной тоски. Какие-то два значка, имеющие сотни значений, в зависимости от толкований бородатым угольным раввином в плоской кепке с пышной, седой, похожей на кусок облака - если бы облака делались из шерсти старых собак, - бородой.
Полковник не видел ни малейшего смысла заниматься всей этой септуагинтой - и переводить для себя точно эти слова. Ему было мерзок язык в котором они существуют. Ему был мерзки люди которые так много о них задумываются. Этого было достаточно. И копаться вилами в куче этого холодного от дождя навоза он не желал. Для этого есть другие людишки. Этот куратор… Ами… Как там его? Ноейс, кажется. Вот он пусть этим и занимается.