В таких,что спят комендадоры и генералы - и даже такая она была ему мала, - ведь его грязные пятки свешивались со спинки кровати. А тело было так велико,что рассохшиеся ножки кровати давно треснули под его весом и она теперь лежала на полу. Даже воздух боялся потревожить Кровяного Иисуса. Пыль, витавшая в полной гнилых запахов духоте, едва тревожимой лишь его храпом и звоном мириадов бесконечных мух, до того дерзких, что не боялись заползать ему в широко раскрытый рот. Истлевшая канитель, оставшаяся от балдахина, над его ложем. Всё это тревожилось лишь паскудными, животными звуками сна чудовищного трупа бога .
Кожа живота шевелилась, будто бы под ней что-то ползало. Пожива для могильных многоногих жуков. Высох совсем, изъели его в труху. Какое тут в Палестину ползти - только сюда и добрался …
Тихо прошептало железо.
- Держи, Хорхе, - Мануэль протянул ему длинный каронеро рукоятью вперёд.
Тихо смотрел я на сохранившееся на огромном для детских рук клинке клеймо австрийского арсенала:
- Пора уже и тебе, наконец, становиться мужчиной, Малыш. Бей ему в самое сердце.
Теперь, как мне кажется, я его понимаю.
Мануэлю было страшно. Всем было страшно - но вожак показать этого не мог. И он отдал свой нож мне, зная что сам тоже не сможет ударить этого бледно- серого великана. Он послал самого бесполезного, не надеясь, что Малыш убьёт. Пусть хотябы ранит . Путь отвлечет чудище, чьи глаза за дрожащими от предшествующего пробуждению лёгкого сна веками были готовы вот-вот распахнуться и увидеть мальчишек - на себя. На его месте, и я сам поступил бы так же. Только, наверное, не стал бы жертвовать своим каронеро... Но что-нибудь эдакое, для придания уверенности и поднятия духа дал бы.
Впрочем, Мануэль слишком боялся - и готов был жертвовать чем угодно, чтобы убежать от страха. Но совет его был хорош. Это понял любой, кто взглянул бы на бледно-серое, словно покрытое лежавшей здесь на всём не менее чем вековой пылью тело. Понял тогда и Малыш.
На улицах Ортегаса и в семь лет можно хорошо рассмотреть животы разрезанные крест накрест большими пастушьими ножами, усвоить как уложена в них требуха и запомнить как она пахнет, вываливаясь на песок или опилки. И улицами Ортегаса! - я готов поклясться и сейчас, - что в том огромном, почему-то ещё живом теле, не было никаких внутренностей. Только серая как старый сатанинский пергамент кожа, натянутая на кости -туго,как на барабан.
