Остальные «косточки»- компадритос не спешили помочь мне, скованные ужасом. Я успел отвернуться от их искаженных лиц, как огромный нож, который я безуспешно пытался выдернуть, вдруг выскочил, словно бы сам по себе. Я даже удержаться на ногах не смог, упал, пребольно ударившись, брошенный на пыльный пол своими собственными усилиями.
Великан окончательно проснулся от моей возни и приподнялся на локте. Теперь когда он больше не лежал, любые иллюзии о его росте, будто бы он не выше портового грузчика с которыми Мануэль и ещё трое «косточек» расправлялись быстро и привычно, будто с украденными кесадильями, исчезли.
Удары лезвий до того быстрые, что их невозможно было сосчитать, наносимые в мгновение ока, отовсюду сразу - и самый сильный, дерущийся как настоящий кастилец здоровенный мужик падал, умирая ещё до того как на его рубахе успевали расцвести все посеянные Мануэлем красные розы ...
Первый удар нанёс бы сейчас Малыш. Если бы он смог ударить, вонзил нож рёбра тегусегумпо - хищная стая, с шакальим криком, кинулась бы на него. И никакая сила бы не спасла бы живой труп разрубленного бога. Удары украденных со скотобоен тесаков, тростниковых и пастушьих ножей посыпались бы на него как монеты из распоротого кошелька.
Но все надежды пропадали как вечерние тени. А он ничего не говорил,всё смотрел и смотрел, не сводя с меня своих бесцветных зрачков. В белёсой мути, похожей на разведённую водой глину, плавали черные пиявки. А потом остановились, присосавшись ко мне, к моему взгляду.
В этот момент я понял - чего хотел от меня тегусегумпос.
Алого, кричащего, мягкого - разрубленного тяжёлым австрийским железом, - мяса.
У меня в руке был нож, я мог добыть ему свежего мяса.
У меня в руке был нож, я мог ударить его.
Но пиявки, что плавали в белой болотной глине, высосали из моих глаз весь свет. Я видел только то, что хотел великан.
Если бы рядом был Гришем…
Если бы рядом был Гришем - я бы убил его.
Но Гришема не было.
С Гришемом мы познакомились потом, в Такоради…
- ГРИШЕМ! ХВАТИТ УЖЕ!
Захлебываясь и отплевываясь, я вырвался из сильных рук. Поскользнулся на мокром кафеле, упал - но всё же смог выползти из ванной. Отдышавшись, я смог сесть, прислонится к стене. В мокрой рубахе было холодно и она неприятно липла к спине.
Улыбаясь в в пол-губы, ( от чего из-за недостачи передних зубов он становился особенно мерзким), Гришем, будто бы ничего сейчас и не было, произнес:
-Я ходил на телеграф и в банк, как мне и было вами приказано.
- И что там? - спросил я. Гришема здесь не было бы,никакие черти не принесли бы его сюда, если дело не стоило того. И он радовался, что вернулся его полковник. Но холодная вода выморозила огненный ячменный солод в крови и меня колотило. Поэтому голос прозвучал слабо, будто у больного из тифозного барака. Но мне, и правда, было интересно.
Вести из головной конторы или от Селестина могли означать только одно - наконец что-то начинается. Мне даже не важно было как оно закончится- лишь бы пусть начиналось!
Тёплый откат сердца, наконец, ударил вновь и в уши, в заледеневшие кончики пальцев
