– Отрицание Бога, – сказал Семен, – это заблуждение молодости. Ну что с них взять, с этих молодых! – и взглянул на Эмму.
Рыжая Эмма улыбнулась чуть загадочно: она была благодарна Семену за то, что он не вытесняет ее из разговора с умным новичком.
– Вот никогда бы не подумала, что вы специалист по торговле, – приветливо сказала Эмма. – Но вы, наверно, и другие вещи знаете по истории?
– В общих чертах… – согласился Сергей. – А что вас конкретно занимает?
– Например, тубплиеры, – сказала Эмма.
– Как-как? – не скрыл удивления Сергей Игнатьев.
– То есть тамплиеры, – поправилась Эмма. – Ну, рыцари. Крестоносцы.
Игнатьев знал кое-что и о рыцарях-храмовниках.
– Их начальный центр, штаб, иными словами, располагался в храме Соломона в Иерусалиме, – сказал Сергей Игнатьев. – Это интересная история и поучительная. Как и все, собственно, в истории.
– А мы тут… – продолжила было Эмма. – То есть…
– Лучше бы этот штаб располагался в храме Ивана или какого-нибудь Глеба, – перебил ее Семен. – Поспокойней было бы на душе. А то Соломон, евреи…
– Это понятно, – легко кивнул Сергей. – Евреи вот уже две тысячи лет подряд вызывают подозрения. Но…
– Мы тут тоже собираемся строить храм, – поделился Семен Быковский. – Вот ведь в чем дело…
– Прекрасно, – несколько настороженно заметил Сергей Игнатьев. – А «тут» – это где же? В Самшитовой роще? – Он поставил чемодан на землю и переменил руку.
– Храм туберкулезников, – сообщила рыжая Эмма. – Правда, здорово?
– Орден тубплиеров, – чуть наклонив голову к плечу, с гостеприимной улыбкой сказал Семен Быковский. – Вход свободный…
– Уже вхожу, – отозвался Сергей Дмитриевич и действительно шагнул вперед по мокрой дорожке.
Сергей Дмитриевич Игнатьев был непростой типус. К нему никак нельзя было прицепить инвентарный жетон с выбитой на нем надписью «Простой советский человек», сокращенно ПСЧ. А ведь из таких ПСЧ в шестидесятые годы прошлого века состоял, за редкими исключениями, великий и могучий советский народ, эта «новая общность людей», невиданная ни в какие времена популяция, обитавшая от Владивостока до Бреста и от Кушки до Амдермы.
Специалист по ганзейской торговле Сергей Игнатьев являлся именно таким исключением, так же как и его однокашники – дюжина писателей и ученых из кружка поэтессы Лиры Петуховой, проживавшей с молодым мужем Микой Угличем в коммуналке на одной из старинных арбатских улочек, в комнате с разноцветными стенами – двумя белыми, бордовой и зеленой.
Лира не всю жизнь, не от рожденья была Лирой: когда-то, лет за сорок до описываемых времен, знакомясь с миром в деревеньке Шустрики на берегу речки Серебрянки, она охотно откликалась на другое имя – то ли Грунька, то ли Фроська. Таких Серебрянок в России сотни, а вот Шустрики вроде бы одни на весь край; когда-то водились там, еще до Анны Иоанновны, шустрые люди, а потом помаленьку все перевелись от трудностей хозяйственной жизни и превратились в дремучих угрюмцев на зеленой земле. И не стать бы Фроське Лирой, не подайся ее отец, земляной человек Василий Петухов, в близлежащий городишко Крюков, в большевики – от тяжкой бескормицы и безвыходного положения вещей.
Крюковские большевики встретили социально близкого им Петухова вполне радушно: отправили его на борьбу с чуждым сытым элементом, он там и воевал как мог. По прошествии времени Петухов в ударном порядке одолел курс ликбеза и был укоренен в местной ЧК. Подробные, с поучительными деталями рассказы о ловле раков в реке Серебрянке выслушивались чекистами с пониманием и сочувствием. Петухов, влезши в воду и бродя вдоль бережка, добывал полезных зверьков на завтрак, обед и ужин на всю семью, ловил вот этими самыми руками – совал пятерню под корягу, шебаршил там пятерней и терпеливо ждал, пока рак цапнет его за усердный палец. Скучно ему в воде не было: вся деревня Шустрики промышляла таким ловом с утра и до поздней ночи.
Служебное усердие и литературный талант рассказчика способствовали карьерному росту. Безукоризненного Петухова с семейством проводили из Крюкова в райцентр Глухов, оттуда – в область. Журчали годы. На излете убойных чисток тридцать седьмого Петухов был переведен в Москву для укрепления поредевших рядов. Там, в кабинете со шторами, он и дождался начала Великой войны. Работы у него не убыло с началом военных действий: он ведал паникерами. Рутинное занятие не приносило, однако, заслуженного покоя: так окончательно и не приспособившись обстоятельной крестьянской душой к мучительству человеков, Петухов помер от запоя незадолго до Победы. Я видел его могилку на Ваганькове: «Следователь В. И. Петухов, чл. партии с 1921 года». Вот и все.
Лира никогда не останавливалась на раннем, рассветном периоде своей жизни, да ее и не расспрашивали. Казалось, аист ее когда-то принес в арбатскую комнату с картинами Вейсберга и Тышлера, с круглым массивным столом под вышитой скатертью, подходящим и для писания стихов, и для приятельских посиделок. Принес в клюве аист крохотную Лиру во фланелевом чепчике и оставил в комнате с разноцветными стенами – двумя белыми, бордовой и зеленой.
