-- Когда я стал приходить в себя, первым моим ощущением была верёвка, впивавшаяся мне в голени и в заведённые за спину локти. Потом я услышал чьи-то ехидные смешки и с ужасом открыл глаза. Я обнаружил, что лежу на полу незнакомого помещения нагой и беспомощный, и меня со всех сторон окружают враги, которые смеются над моей наготой и беспомощностью. В первый момент я подумал, что это страшный сон, попытался почаще моргать глазами, но враги не исчезали. Не буду приукрашивать себя -- внутри я весь сжался от страха, да и любой бы на моём месте перепугался. Я понимал, что впереди меня ждут пытки, а это только в героических преданиях героя пытают, а он молчит с гордо поднятой головой и презрительной улыбкой на устах. Так можно идти на публичную казнь, когда знаешь, что на тебя будут смотреть твои собратья, и надо показать им, что палачи тебя не сломили. Но совсем другое дело -- когда тебя схватили тайно, и сгинешь ты, скорее всего, в безвестности. А враги, тем временем, цинично рассуждали, каким именно пыткам и казням меня можно подвергнуть, чтобы получше позабавиться. Один из них, правда, хмуро молчал, а потом сказал: "Не разделяю я вашего веселья. Конечно, замучаем мы его, а если это опять не тот юноша, который нам нужен?". Другой беззаботно ответил: "А хотя бы даже и так. Мне всё равно невыразимо приятно от мысли, что эта грязная тварь помрёт здесь, чем он остался бы жив, спутался бы с женщиной, и зачал бы ещё пять таких же тварей. Их и без того слишком много на свете!". Я был поражён. Оказывается, дело было не в том, что я был сыном своего отца и вез для него секретное донесение. Нет, я был в их глазах виновен уже в том, что живу на свете. С их точки зрения любой лояльный инкам житель Тавантисуйю заслуживал пыток и смерти за те обиды, которые когда-то инки нанесли их предкам, а относительно меня их особенно забавляло, что я умру юным, не познав радостей любви и отцовства. Как будто отнятые у меня годы могли продлить им век или предать им сил! Потом меня принялись пытать, требуя сказать своё настоящее имя, и то дело, с которым я ехал. Сначала избивали, специально норовя ударить побольнее и особенно наслаждаясь тем, что я даже руками прикрыться не могу, потом выдергали все ногти на руках, а потом исхлестали так, что я в конце концов потерял сознание. Очнувшись, я увидел перед собой священника-испанца. Я сразу понял, что это священник, хотя до этого видел их только на картинках, но чёрное одеяние и серебряный крест не оставляли никаких сомнений. До того я и не думал, что мои враги -- христиане, не думал, впрочем, и обратного, мне это было как-то всё равно. Священник заговорил мягко и вкрадчиво. Мне мол, всё равно не жить, с этим нужно смириться, такова воля их бога, но перед смертью мне стоит примириться с небом, если я не хочу, чтобы мои мучения продолжились на том свете. Я должен был признать, что виноват, всю свою жизнь прожил во зле и грехе, покаяться и принять крещение. Причём покаяться я должен был не только в том, что не был христианином и участвовал в языческих обрядах, но и за всю кровь, пролитую инками где бы то ни было и когда бы то ни было, пусть бы это случилось и за долгие годы до моего рождения. "Будут прокляты инки и семя их!" -- торжественно говорил священник. Я потерял много крови, и оттого меня мучила жажда, и священник прекрасно это видел, но даже говоря о милосердии божьем, он подчёркивал, что нельзя забывать и о божественной справедливости, согласно которой все мои муки -- лишь небольшая толика того, что я заслуживаю. Ведь подвергаясь пыткам, я искупал свои грехи. В ответ я лишь упрямо молчал, от души надеясь, что смерть не заставит себя ждать уж очень долго. И вдруг где-то рядом раздались выстрелы. Священник отбросил крест и схватил нож. Занеся его надо мной, он сказал: "Прости меня, Господи, но эта грязный индеец знает слишком много". Я зажмурил глаза, мысленно готовясь к неизбежному. Когда я вновь открыл глаза, священник лежал мертвый на полу, а рядом стоял мой отец и разрезал стягивающие меня верёвки. Я тогда впервые увидел, как отец плачет...
