-- Понимаешь, в этом нет никакой твоей вины. Те, кто пошли на это, в какой-то момент решили порвать с Тавантисуйю, и не просто порвать, а счесть всех остальных -- чужими. Я не знаю, чем они внутри себя себя оправдывали. Тем, ли что инки когда-то обидели чиморцев, или тем, что есть христиане сами по себе лучше язычников, и потому могут убивать их, обращать в рабство, да и вообще всячески глумиться. Но только это они сказали себе, что другие им не братья, и потому позволили себе вероломно напасть на тех, с кем прежде делили стол и кров... И не важно, чем они при этом себя оправдывали! Послушай, ты ведь теперь во многом сама себя мучаешь оттого, что вбила себе в голову -- "надо простить!" и не можешь! Так и не прощай! Живи, зная, что они враги, а ты перед ними ни в чём не виновата и ничему не обязана.
-- Ты рассуждаешь как язычница, Заря!
-- Да, я язычница! Ведь надо мной тоже надругались, я пережила пытки и мучения, но себя за это не корю! Они виноваты, они -- враги, а я ни перед кем каяться не должна! И ты -- не должна! Они пытали и убивали, их вина! А ты имеешь полное право жить, воссоединишься с любимым, у вас будут дети... и со временем ты не то что про всё забудешь, но перестанешь вспоминать. Пушинка, пойми, тебе нужно, просто необходимо выбросить вон все эти мысли о вине и покаянии... просто чтобы с ума не сойти! Ты итак из-за этого чуть в петле не оказалась!
-- А тебя разве тоже изнасиловали?
-- Да. И потому я понимаю, каково тебе. Понимаю, что значит чувствовать себя растоптанной. Но если ты понимаешь, что сделать такое может только враг, последний мерзавец, которого ты прощать не обязана, то поверь, жить становится гораздо легче. Я потеряла невинность ещё раньше, меня Джон Бек наказал так за то, что я узнала о его мерзких планах. Мне тоже было очень тяжёло, но потом, когда я поняла, какая на самом деле сволочь тот, кто это сделал, и отдалась ненависти, мне стало легче, а уж когда этого мерзавца повесили, у меня как будто камень с души свалился. И это правильно, когда мерзавца, которого уже нельзя назвать человеком, вешают на глазах у всех. Пушинка, я не понимаю, почему ты решила, что в петле должна быть ты, а не они, что их можно и нужно простить, а ты не пойми в чём виновата?!
Заря говорила страстно и несколько забылась, так как в ней самой опять поднялась пережитая боль и обида. Пушинка смотрела на неё с испугом:
-- Заря, ты что несёшь! Или это работа у Инти сделала тебя такой жестокой? Христиане говорят, что надо всех прощать на всякий случай. Вдруг те, кто это сделал, сейчас раскаиваются?
-- Едва ли. Скорее исходят ненавистью. В их глазах в первую очередь ты виновата, что они стали сволочами.
-- А если... если я при этом буду неправа?
-- Перед кем? Перед христианским богом? Он или поймёт, или сволочь.
-- Ты сказала всё, что могла, -- как-то медленно произнесла Пушинка, -- а теперь, я прошу тебя, уйди.
-- Хорошо, только ты не будешь в петлю лезть?
-- Не буду. Я была неправа со всех сторон.
-- Хорошо, тогда ухожу.
Больше Заря к Пушинке не приходила, так как чувствовала, что скорее навредит, чем поможет, а Картофелина сказала, что девушка пришла более-менее в норму, во всяком случае на коленях не молилась и в петлю больше не лезла.
Путешествие по стране Солнца.
Сказать, что брат Томас был очарован Тавантисуйю -- значит, не сказать ничего. Видя прекрасно возделанные поля, добротные дома и счастливые улыбки жителей, но порой думал, что здесь и в самом деле наступило то самое Царствие Небесное, о котором говорится в конце Апокалипсиса. Особенно его поразили поля-террасы на склонах гор. Чтобы создать такую террасу и подвести к ней оросительную систему, требовались совместные усилия десятков, а порой и сотен людей, зато потом все могли наслаждаться изобильным урожаем, да и все, трудившиеся вместе над постройкой террасы, чувствовали себя потом родными братьями. На его родине каждый крестьянин со своей семьёй ковырялся на своём клочке земли, а потом вёз произведённое им на рынок, при этом боясь, что могут купить не у него, а у соседа. Таким образом благополучие соседа представляло собой прямую угрозу его собственному, именно поэтому так нередки были молитвы по принципу: "Господи, мне ничего не нужно, лишь бы у соседа корова сдохла", потому что если она сдохнет у соседа -- значит, молоко будут покупать у тебя. Но здесь не было рынка, а значит, людям было неведомо чувство соперничества ради выживания. Поэтому крестьяне даже с высока порой смотрели на чиновников и военачальников, которым это самое соперничество как раз было ведомо.
Среди простого народа было также не принято многожёнство, женились здесь рано, обычно один раз и на всю жизнь. Сами по себе нравы были довольно целомудренными -- супружеские измены были редкостью, а о проституции никто и слыхом не слыхивал. Как, впрочем, о воровстве и убийствах.
