Влекомые плачущим и вскрикивающим потоком, вместе с иными несчастными, не оглядываясь, девки посеменили к стругам.
Подпрыгивая, туда же катилась только что срубленная голова пытавшегося бежать подростка. Голова ударялась о камень то раскрытыми губами, то оттопыренным ухом, то грязным, в налипшей пыли, затылком.
Бегущие вниз будто бы спешили с головой наперегонки.
…вернувшись в саклю, Степан нашёл брата в женской половине.
Не слишком торопясь, Иван раскрыл сначала голубой, затем красный сундуки. Разгребая, искал хоть сколько-нибудь дорогую рухлядь.
В углу, на постланном войлоке, меж подушек, лежала зарезанная Иваном татарская бабка. На лицо её было наброшено старое платье. Краем платье залипло в натёкшей уже крови.
– Кольца с бабки снять бы… и тот ковёр прибери… – сказал Иван. – И шубы вот. И папучи тож.
Папучи были расшиты золотом и серебром.
Не тронув бабку, Степан вынес всё, на что указал Иван, и сбросил на землю у плетня. На обратной дороге к морю отряженные на то казаки заберут.
…уже начинался пожар.
Отдаваясь длинным эхом, звучали редкие выстрелы.
С минарета кричал проклятия муэдзин. В минарет, увидел Степан, забегает Серёга Кривой.
…пугаясь огня и шума, к берегу топотала скотина: козы, овцы, бараны, ослы.
На берегу казаки уже грузили добро и загоняли в струги ясырь.
Одни полонённые молились, другие зажимали своим чадам рты. Если кто срывался навзрыд – обнимали, пытаясь угомонить.
– Куда такую старую, Триша? – крикнул Вяткину, залезая в струг, Корнила Ходнев.
По сапогам его струилась сияющая на солнце вода.
– Не старей тебя, Корнила… – оглянувшись на бабку, хмуро ответил Вяткин.
Привстал – и, не мешкая, вывалил её за борт.
Она было ушла вся под воду, но вскоре, со съехавшим платком, растрёпанная, ударяя ладонями по воде, поднялась. Раскрывала рот, с носа текло, на лицо сползли седые пряди.
…струги споро отходили.
Серебро играло на волнах. Море парило.
Неумолчно орал на берегу скот, перебегая с место на место.
Старуха стояла посреди воды, не отирая лица.
Кривой бежал от минарета к берегу – его дожидался последний струг.
…вынув из мешка отрубленную кисть, Иван Разин с усилием, крутя, снимал с мёртвых, ещё гнущихся пальцев кольца, нанизывая одно за другим то на свой безымянный, то на липкий мизинец.
…снился из красной меди казан, в котором готовила мать.
Сон вылупился из давно позабытого.
Степан был так мал, что не мог заглянуть в казан, и только вдыхал густой, головокружительный дух, раз за разом проходя по кругу сквозь мятущийся пар.
Здесь же, посреди двора, в огромной сковороде мать жарила хлебцы. Звонко постреливал бараний жир.
На те, ещё не остывшие хлебцы Иван накладывал солёный жир белой рыбы. Оборачивал, высунув от усердия язык, диким щавелём. Жмурясь, кусал. Шёл с тем чудесным хлебцем вкруг казана, пританцовывая.
Степан, исходя слюною, спотыкаясь, пытался догнать брата.
…добрался до него, схватил за рубаху. Иван поднял, дразнясь, руку с хлебцем. Жир тёк до самой Ивановой подмышки.
Иван махнул, как корабликом, хлебцем прямо пред Степаном, – и, обманув, закинул себе в щурячью, с мелкими зубами и быстрым чёрным языком, пасть.
Степан ощутил, как горячи текущие по лицу его слёзы, но вслух не разрыдался, терпя изо всех малых сил.
Он так желал, чтобы мать разглядела его горе!..
Та же, скользя далёким взглядом, словно бы и не видела ничего.
Отирая тыльной стороной ладони губы – в руке её был большой и тёмный нож, – ловко крошила зелень, которая тоже пахла и томила.
С той доски засыпа́ла зелень в казан.
Иван, выждав, когда отвернётся мать, достал из-за сапожка ложку.
У Степана ложка была деревянной, а у Ивана – выточенной из раковины озёрной перловницы. В ней самое горячее пойло сразу остывало, не обжигая нёба.
Привстав на цыпочки, брат наугад зачерпнул. Поднёс ложку к лицу, стараясь не качать ей. Умильно вглядываясь в невидимое для Степана варево, приготовился опробовать.
Степан тоже полез в казан, хоть ему было неловко.
Иван толкнул младшего. Тот, в ответ, двумя руками, старшего.
Раздался грохот, пыхнул огромный дым. Костёр с одной стороны шипел, с другой, как освобождённый, вознёсся вверх.
Казан лежал на боку в огне.
Братья кинулись с двух сторон, чтобы хоть из полымя выхватить остатки…
…Степан тягостно просыпался.
…что же было в том казане?
Рот его был полон слюны.
Бесслёзные глаза слиплись в колтуны.
Пока раздирал их, казалось, что сон ещё плещется в глазах.
…по груди ползли чередой жирные муравьи, проложившие за ночь муравьиные шляхи. Долго сметал неподатливых и кусачих насекомых запястьем.
От того шевеленья мягко пыхнул во все стороны гнус, питавшийся жидовской покалеченной рукой.
Покружив, мошки стали оседать Степану на самый рот, на щёки.
– …хоть бы передрались друг с другом, – присоветовал Степан вслух, присаживаясь и жёстко отирая лицо; тут же начал с хрустом давить гнид в рубахе. – Нет, жрут в очередь…
Жид, увидевший, что Степан проснулся, тут же заныл громче, жальче.
…жалел теперь, больше себе в потеху, что не застанет старости.
