Тума полностью

Длинное насекомое ползло, щекоча, сквозь разросшиеся волосы его. Неспешно поймал многоножку за ухом и, не глядя, раздавил о стену.

Вокруг, как после сечи, лежали, скрючившись, чтобы сберечь тепло, несчастные.

Окликнул, тихо толкая в плечо, жида. Тот вскинулся, крутя кудрявой головой.

– Элини безнен сармак керек. Темизлемек ве сармак. Татарджа лаф этесин, чуфут? Экимни чагырмак керек, дангалакны (Тебе надобно перевязать руку. Помыть и перевязать. Говоришь на татарском, жид? Надобно лекаря позвать, грека. – тат.)

– Греченин мне её и резал, пан казак, – неожиданно ответил жид по-русски; лицо его кривилось, как у дитяти.

– Отчего ж резал? – спросил Степан, ничему не удивившись: и посполитные, и крымские, и азовские жиды чаще всего знали русскую речь.

– Резал, резал, пан казак, – повторил жид, морщась. – И совсем меня зарежет. Он такой же раб, как и мы, только спит в доме эмина, в каморке под лестницей. Ест и пьёт досыта. Выслуживается, чтоб уйти на волю. Обещал излечить эмину разодранный зад, а эмин как был крив, так и остался крив. И греченин навек тут, пока не сдохнет, как и все.

Жид округлил глаза и приготовился ныть снова.

– …чего твои азовские жиды тебя не выкупят? – перебивая, толкнул его Степан, чтоб тот не разрыдался заново.

– А кто меня сюда спрятал, пан казак? – воскликнул жид, взмахнув обрубленной рукой.

Степана обдало гнилым духом.

Он растёр глаза и нос – так остервенело, словно высекал огонь.

– Пошли стирать твой пояс, – сказал, хлопая ладонь о ладонь. – Отстираем пояс, нарвём лоскутов. Вымоем твою культю. Лоскутами перевяжем заново.

– Пан казак добрый… – жид зашевелился, пытаясь встать так, чтоб никого не задеть.

– Пан казак не добрый. Воняешь ты, как утроба. И мошка с тебя летит – пуще, чем с навозной кучи. Сдохнешь – таскай тебя на ноге…

– Сдохну – тебя похоронят со мной, пан казак, – сказал жид убеждённо.

Возрастом он, пожалуй, был ровесник Степану.

…сам содрал ему над бадьёй налипшую повязку. Жид вскрикивал, норовя вырвать руку. Степан ловил ту руку и без труда укрощал жида. Другой рукой жид, как дитя, упирался Степану в бок.

– Тэ-лэл тут мро джюкэл палором! (Чтоб взял тебя мой пёс замуж! – цыг.) – заорал цыган.

Степан, не оглядываясь, неспешно рвал жидовский пояс на лоскуты. Жиду было жалко пояса, однако ж он не перечил.

Лоскут подлинней Степан обернул вкруг своей руки. Другой, смяв в комок, засунул жиду в зубы:

– Держи крепче и не вопи! Подай сюды твою куриную лапу…

…у жида по щекам текли крупные слёзы…

– …перевяжу тебя сам… – приговаривал Степан. – Одной крюкой тебе неспособно… Жрать отныне буду с твоей плошки, первый. Ну-тка, не рычи… Стой, образина. Сюда полей… Абидку попросим, принесёт тебе гашиша…

…проснулся в чёрный час ночи, решив, что в темницу залетела птица.

– Пить-пилить! Пить-пилить! – кричала перепёлка.

Сощурился, обвыкаясь с темнотой.

Птица была совсем близко.

Зарычал, суча ногами, сосед.

Степан пошарил наугад, ища, где ж та перепёлка, – и сразу угодил в мокрые губы жида.

…только тут и догадался, что за перепёлка здесь.

– Омрачился, что ли, с гашиша, эй… – позвал Степан, ловя жида за подбородок.

Слыша, что жид изготавливается запиликать перепёлкой снова, ударил, несильно, его по щеке.

Жид смолк. Долго вздыхал.

Под те вздохи Степан снова забылся.

Утром, когда невольников свели на работы, Степана и жида в который раз оставили.

Третьим в опустевшей темнице был хворый калмык. Он держался за голову обеими руками. Стеная, он сжимал руками виски, время от времени пытаясь вытянуть из себя голову, как репу.

– Ты птицей пел, оборотень! – сказал Степан жиду.

Жид расчёсывал больную руку.

– Не чеши. Сказывай… Птицей пел?

– Как? – не глядя на Степана, спросил жид.

Степан без труда изобразил:

– Пить-пилить! Пить-пилить!

Собрав губы в гузку, жид звонко, от птицы неотличимо, повторил:

– Пить-пилить! Пить-пилить! Пить-пилить!

Смеявшиеся за дверью стражники попритихли.

Видя, что Степан не сердится, жид переложил губы по-новому и прокричал куропаткой:

– Скиржи-скиржи! Скиржи-скиржи!

Степан, откинувшись на стену, засмеялся. Не увидеть поле своё, так хоть птиц послушать на прощанье.

Жид набрал воздуха, растаращил без того круглые свои глаза, и, дрожа челюстью, издал:

– Пугу! Пугу! – то был филин.

…раскрылась дверь – заглянул Дамат; в огромных, мясных его ушах раскачивались серебряные кольца.

Жид закаркал кракуном-вороном. Степан поймал его влажный рот рукой, оттого что Дамат, перехватив нагайку, двинулся к ним.

– Урма, нункярым! Ярындан сон акшама сана дихрем веририм. Эмин сени мактар (Не бей, повелитель! Дирхем дам послезавтра к вечеру. Эмин тебя похвалит. – тат.), – успел сказать Степан.

Дамат всё-таки вдарил по спине ретиво согнувшегося жида.

Поймав плеть нагайки, остановился, слушая.