Отчего-то захотелось быть стариком – среди тех немногих казаков, что доживали до самых седых, до снежных волос, до серебряного света.
Прямые, как бердыши, трепеща белыми бородами, стояли они на каждом кругу, не мигая, за спиной атамана.
Каждый из них видел Царьград.
Каждый глядел на русского государя, да не на одного. Не считая, господи прости, самозваных, с их жёнками и выблядками.
Каждый выучил наизусть крымские берега.
Исходил Дикое поле вдоль и поперёк.
Знал все донские рукава, хаживал и Волгой, и Днепром.
Целый век старики те прорыскали как волки, ища, как написано на роду казаку, не благоды, а гулевой выгоды.
Каждый угробил по сорок человек только на сечах и ратях.
В иные же дни старики казнили чужих и казнили своих.
Старики помнили рукопожатья тысяч сгинувших казаков. С тех рукопожатий очернели ладони их.
Не было, казалось Степану теперь, выше счастья, чем стать черкасским стариком.
Идти сквозь городок, видя, как бабы единым махом ломаются тебе в ноги, и кичка их – уже ниже стариковских колен.
Черкасский старик своим посохом при иной склоке мог протянуть по хребту любого казака, а то и есаула, когда дерзит поперёк.
…никогда никому не услышать: …а где старик Разин который?
– Стёпа сын Тимофеев? Черти с табаком скурили, другого не нажили. Ушёл зверям на съеденьице, птицам на клеваньице.
…сам себя веселя своими сказками, Степан тихо смеялся.
Жид тогда умолкал. Загнанно смотрел на окандаленного соседа.
…три дня спустя казаки выгадали себе ещё одну, посреди моря, встречу.
Османы на боевой галере не поднимали ни белого, ни красного, означающего готовность к битве, флага. Они знали, что казакам всё едино.
Над галерой стояло до рези в глазах белое облако.
Чалмы, видя приближающиеся казачьи струги, метались по палубе, тоже белые, как разодранные лохмотья того облака.
Уже были слышны громкие, казавшиеся истеричными, османские голоса.
Казаки, ожидая пальбы, поднимали деревянные дубовые щиты.
Поймав щитами ветер, струги пошли тяжелее.
Гребцы, сжав челюсти, гребли неистово, зная наверняка: чем скорей достигнут они галеры, тем дольше продлятся дни их.
Аляной с отстранённым, чуть даже сонным видом держал в руках круг верёвки с кошкой. Глаза его с белёсыми ресницами были смежены.
Трифон Вяткин, чуть сгорбившись, сжимал гранату, готовый запалить фитиль. Шапки и рубахи на нём не было. Густые волосы маслянисто светились на солнце, а белеющие или багровеющие шрамы на чёрном теле смотрелись как письмена.
– Берегись! – выкрикнул Корнила, и окончание его слов перекрыл грохот.
…в щит ударил заряд картечи, не проломив дуба, но сильно качнув струг и выбив длинную щепу, угодившую остриём Корниле в щёку. Он тут же, как горячую, выдернул её. Из щеки быстрой струйкой потекла, капая на плечо, кровь.
Основной заряд картечи прошёл выше: Степан отчётливо расслышал свист.
Следующий выстрел должен был оказаться верней.
Гребцы с остервенением кромсали и толкали прочь лучащуюся воду.
Нарастал будто бы вой, но откуда шёл он – понять было нельзя.
…второй выстрел галерных пушек ударил в другой струг.
Они же оказались в мёртвом месте, куда бить с орудий оказалось невозможным.
Посыпались ружейные выстрелы. Заплескалась вокруг, словно играла рыба, вода. В щит гулко впивались стрелы. У одного из вёсел ружейным выстрелом начисто снесло лопасть; мотался огрызок валька.
Невзирая на стрельбу, Аляной, щуря белёсые глаза, поднялся; кошка на верёвке чуть раскачивалась.
Казаки потянули в сторону один из щитов, открывая Аляного и других казаков с кошками.
На галере закричали:
– Алла! Алла!
Стрельба пошла гуще.
Трифон, мелькнув рыжей подмышкой, забросил гранату.
Тут же, в грохоте взрыва, Аляной метнул кошку.
Зацепился – и немыслимо скорыми рывками пошёл вверх.
…кошки хищно взлетали одна за другой.
Из щитов собирали лестницу: мелькали слаженные руки.
Казаки исступлённо, чудовищно кричали: словно к утробе галеры стремились на пропитанье новорождённые, алчные беси.
…Степан, ни о чём не помня, не молясь, глядел на белые чалмы.
…Иван угодил на потёк жидкого сала, разлитого османами на палубе. Слетел с ног, грохнулся обо всю спину разом, тут же ударил в палубу ножом, зажатым в левой руке, и не скатился дальше, куда повлекло другого казака, тут же проткнутого в бок длинной пикой. Держась за воткнутый нож, крутился вкруг себя, бешено размахивая саблей.
Степан видел брата – и не поспел ему помочь: круговорот начавшейся рубки вынес его на могучего янычара. Тот крутил саблей так неистово, словно бы прорубался сквозь горящий бурелом, хотя пред ним был один только Степан. В янычаровом лице не было ни злобы, ни ярости. То был несчётно какой поединок в долгой янычаровой службе, и он заранее, ведомый силой своих рук, знал: молодой казак вот-вот ошибётся. Степан был легче, слабей, и, едва выдерживая натиск, отступал к борту, а у борта должен был умереть.
