Раздвинув приказных ярыжек плечами, и ни на них, ни на целовальника не глядя, Прошка ледяным голосом повелел:
– Ведро вина виноградного, указал воевода! А ещё браги нам, бузы и пива бочку… – Прошка степенно перекрестился на деревянное распятие в углу.
На полскулы оглянулся к ярыгам:
– И ногаев с шатров сюда пригоните. По уговору с воеводою, спрос вести будем, и дела войсковые решать немедля. – Прошка вдруг повысил сталью лязгнувший голос: – Аль грамоту показать?! – и даже сунул руку за пазуху, – но крайний из ярыжек уже, пихнув помешавшего питуха, поспешил наружу.
– …а тебе, драная борода, – обернулся Прошка к целовальнику, – за лжу твою будет другой спрос, оттого, что войсковую старшину донскую пшёнкой хотел кормить… Стань!.. Куды побёг? – Прошку было не узнать; все казаки, онемев, глядели на него. – Чем потчевать старшину казацкую, мотай на ус. Рыбные звены всяких рыб волжских вперемешку, а стерлядки чтоб непременно. Гуси жареные и чяпли. Хлебы ситные и пирошки. Блинов тож, икорки, огурцов и рыжиков, груздей и редьки… – долго мерил взглядом ошалевшего целовальника, высморкался в тёмный угол кабака и закончил: – Пока так.
Взял пятисвечник и переставил на казацкий стол.
Чугунок с кашей отнёс обратно, грохнув им о прилавок.
…никакого воеводы Прошка в глаза не встречал.
Хмель явился в голову, как учёный медведь на цепи: пушистый, послушный, задорный, большой.
Прибежали с заднего хода две жёнки – помощницы целовальника: то одна, то другая выглядывали в низенькую дверцу за прилавком.
Из той же низенькой дверцы, как водяной, со взмыленной бородою и взмокшими бровями, выныривал целовальник, таская, один за другим, подносы.
…вскоре вкруг казацкого стола, как зимние мухи, закружили царицынские питухи, безотказно исполняя любые порученья, кои казаки на ходу выдумывали.
Сбегать к царицынскому попу, спросить, когда здешний храм достроят, потому что казаки желают помолиться. И если стройки осталось недолго – поторопиться, потому как дела казацкие не ждут.
Ещё раз сбегать, сосчитать, сколь в недостроенном храме икон, и есть ли средь угодников святой Спиридон.
Снова бечь до церкви и поставить там свечей за здравие Наума Васильева, Осипа Колуженина, Павла Чесночихина, Ходнева Корнилы, Дронова Якова и всего вольного казачества донского и днепровского.
– …и яицкого, и шибирского! – ударяя кулаком о стол, кричал вослед Прошка: ему пришлось по нраву играть в атамана, и все ему подыгрывали.
Велели также искать купцов московских, стоящих в Царицыне, и разузнать, не купят ли те у казаков три клетки птиц попугаевых, с красными хвостами, говорящих складно и матерно.
И ещё: нет ли у них такого мена, когда меняют аргамаков на кур, а ежли есть, то надо найти средь царицынских рыбаков, кто сходит до Черкасского городка за курами. В Черкасске надо будет спросить Матрёну – третий курень от кладбища.
Заодно велели разведать, кто и с какой надобностью причалил только что на карбусе, и ежли торговец пришёл, передать ему, что по средам в Царицыне с нынешнего дня торгуют беспошлинно.
Кривой от хохота заливался слезами, Нимя – мычал, а Жучёнков, не в силах так долго блюсти свой начальный вид, взвизгивал.
…заглядывали в кабак царицынские стрельцы, скоро понимали, в чём дело, и понемногу начинали гыкать в кулаки, а потом в голос, задирая бороды, хватая себя за утробы, реготать.
Со стороны, верно, казалось, что в кабаке идёт свадьба со дракою – так было разгульно.
Казаки поили всех, но за стол к себе никого не сажали.
Время от времени разом обрывали смех, – вся корчма им повиновалась, умолкая, и даже целовальник замирал с подносом, – грохоча лавками, супя брови, казаки подымались. Произносили здравицы.
Сначала – государю.
Вторую – государыне.
Третью – наследникам.
Четвёртую – боярам, притом любезных бояр приятельских называли поимённо, хоть таковых на Руси и не рождалось никогда.
Патриарху, и всем прочим патриархам вселенским тоже была здравица, но здесь казаки заспорили, сколь их всего, и снова выпили за тех, коих тут же и выдумали.
Поочерёдно пили за всех донских атаманов, начиная с батьки Ермака, Сары-Азмана, Сусара Фёдорова, Михайлы Черкашенина и до нынешних; вышло ещё два на десять здравиц.
Следом начали выпивать за все городки казачьи; до Иловлинской станицы пришлось бы вставать до сорока раз, посему пили сидя.
Перешли на Запорожское Войско, на Богдана Хмеля и на все украинные города, куда двигались, неся освобождение, русские воеводы со стрельцы и прочее войско.
Стрельцам на той здравице передали поднос с поломанной и недоеденной чяплей.
Стало жарко, как в бане. Дверь раскрыли настежь.
Свечи трепетали, гасли. Целовальник зажигал снова.
С улицы пахло разливом, весной, грязью, снастями.
Псы – и те сбежались со всей округи.
Явились гулящие жёнки. Усевшись на лавку под окнами корчмы, смеялись всё громче, будто кто их там потешал.
Прошка всё тянулся заострившимся носом на бабьи голоса. Шея его, дрожа кадыком, вытягивалась так далеко, что, казалось, весь он сейчас выползет из кафтана, голый, как змей.
