Не с улицы, а из низкой двери за прилавком объявился молодой татарин: оспины на поросшем редким волосом лице, умноглазый, широконосый. На голове – шитая золотом такыя с опушкой из меха. В поношенной епанче. На ногах – хромовые ичиги.
Принёс севрюжины.
Строго, так, чтоб казаки услышали, повелел целовальнику немедля готовить, да подать гостям.
Навёл распорядок средь бестолковых питухов, лишних повыгонял.
Поклонился казачьему столу; назвался – Тутай.
С той минуты дурацкие порученья передавал дуракам, дельные же сам исполнял.
Ни о чём не выспрашивая, догадался, что старшак тут – Иван, а не Прошка.
Вёл себя без подобострастия.
Казачьи шутки, было видно, понимал, но не смеялся, а лишь склонял в почтении голову.
Русской речью владел преотменно.
Меж здравицами Иван опрашивал то стрельцов, то явившихся на гомон царицынских рыбаков, ведомо ли им, где калмыцкие улусы.
Никто толком не знал, но соврать за угощенье норовили многие.
Тутай шепнул Степану:
– Калмыки далеко, атаман-бачка. Не найти их! Зря сулят! Надобе ждать, когда сойдёт водополе. А уж после нанять коней и найти. Могу пособить. Не завтра, атаман-бачка, а после воды. Лгут казакам за вино, не верьте им!
…уже стемнело, когда Иван, оглядев татарина, велел ему огрубевшим, но ещё твёрдым голосом:
– Ищи, где спать будем, Тутай. Разложи всех, как родных братьев.
– Нашёл уже, бачка, – ответил Тутай.
…одна изба была для казаков, другая – для гребцов.
Обе – подметённые и протопленные.
Деньжишек за услугу татарин не взял.
…на зорьке Степан вышел – а Тутай уж сидит подле избы, стругает палочку. Свежий, как редька. Неспешно поднялся, оправил епанчу.
Неподалёку, приметил Степан, паслись взъерошенные приказные ярыжки. Обернувшись на звук распахнутой двери, во все глаза вперились в Степана.
…Степан вдруг засвистел пронзительным, согнавшим с крыши кота, свистом. Ярыжек как ветром пошатнуло.
Переглянувшись, поспешили за угол.
Тутай с достоинством поклонился.
– Так и ночевал здесь, Тутай? – спросил Степан.
Татарин развёл руками:
– Ярыжки – нельзя верить. Служат воеводе, сами – хуже разбойников. Не любят казаков, завидуют… Стол накрыт в кабаке, атаман-бачка.
…похлебали в корчме ушицы.
Выпили помалу. Зарозовелись.
Целовальник, суетясь у стола, как бы сам для себя, ни к кому не обращаясь, шептал:
– …с такой казной, что атаманы-казаки возят при себе, можно было б посередь Царицына хоромы поставить!.. И в Астракани, напротив воеводиных, другие… Можно было б ясырку завести – самую медовую…
Иван прекратил жевать и, вскинув бровь, повернулся вполповорота к целовальнику.
Тот сморгнул и начал часто кланяться, словно на место Ивана вдруг выставили икону.
…выждав, как казаки откушают, Тутай привёл греческого купца – щекастого, с толстыми пальцами, в красном тюрбане.
Иван со Степаном отсели с ним в угол кабака.
Разговор вёл Степан, понимавший греческий лучше брата.
…вослед за греком Тутай привёл перса – лицо вытянутое, кожа оливковая, глаза чёрные, в кундячном кафтане, на плечах вишнёвая шаль, в чалме, в бархатных перепачканных башмаках.
Степан вёл с персидским купцом беседу по-арабски.
…вослед за персом привёл стрелецкого сотника. Иван пересел с ним за пустой стол.
Подводя гостей, Тутай выходил из кабака, чтоб не подслушивать чужих речей.
Чрез меру похмелившийся Жучёнков, выйдя раздышаться, поймал Тутая за рукав. Шептал ему:
– Разины – браты! Видал, какие? – и, тыкая Тутая пальцем в подбородок, поворачивал его голову, чтоб тот углядел в открытую дверь корчмы стол, куда, возвращаясь от сотника, усаживался к Степану и персу Иван. – Один и ныне уж атаман, а другой в набольшие атаманы выйдет! А они – туркини османской дети! Тумы! А туркиня – дочерь кадия! Услыхал, татарская рожа?
Тутай молчал.
Степан, выпрямившись, вглядывался в Жучёнкова.
…в тот же день казаки ушли обратно на Камышинку-реку.
Тутай вызвался их проводить.
На поволоке, сказал, лишние руки не помеха, а у него ещё и должок к иловлинским казакам.
…вечером сидели на берегу Иловли, удивлялись тишине и покою.
Поросшая ежевикой трава росла здесь куда гуще, чем на низу.
Степан вдруг поделился с Иваном:
– …Жучёнков сказывал, дед наш был – кадий…
Иван долго пытался зевнуть, ища раскрытым ртом воздух. Наконец, вышло: он долго, как медведь, раззёвывался.
Выдохнул довольно, поморгал.
– Вань… – позвал его не дождавшийся ответа младший брат.
– Да Прошку и пытай… – отмахнулся Иван, как про неважное. – Не слыхал за такое… Мне никто не сказывал.
Степан покусал верхний ус.
– Тогда так. Откель ты спознал, что дед тогда на базаре был?
– Дед? – переспросил Иван. – …Когда, Стёп? А… Ты ж и про то меня пытал уже… Аляной тогда поделился.
– А ещё чего Аляной помнил?
Иван, наконец, собрался с мыслями. Нахмурился, вспоминая.
– Сказал: дед ваш… А чего ещё, Стёп? – вдруг почти осердился он, в темноте разглядывая брата.
Снова замолчал, сощурив лоб.
– …мать, сказал, приехал взять на окуп, ищет её, – вспомнил, и снова повернулся к Степану, хотя во тьме того было толком не разглядеть. – …не то деду грамотку желаешь отправить? Открой, дедка, какое твоё наследство…
