Куприян восторженно закивал.
– Богу всемогущему благодарение, а его царскому величеству государю Великая и Малыя Руси Алексею Михайловичу, и царице его, и боярам всем, и Никону патриарху – честь, поклон и повиновение! Молитвы им и благодарения прилежно едиными усты и единым сердцем возсылаем! – Боба перекрестился на иконы и поклонился.
– Слава государю! – кричали, поднимаясь, казаки, в то время как серб Горан так и смотрел на котёнка в своей ладони.
Фрол Минаев махом выхватил котёнка и сунул обратно в руки своему тёзке.
Все поднялись, но Боба ещё не договорил.
– А казачество запорожское заполучило от государя всё, о чём челом било. Реестр наш отныне – в шестьдесят тысяч казаков!
– Почитай, в четыре раза поболе всего Войска Донского, – рассудил поп Куприян, оглянувшись к Аляному.
– Без себя ж сосчитал, поп, – строго сказал Аляной.
– И весь старый уряд казачий сохранен! – перечислял Боба. – И все порядки казачьи! И все привилегии гетмана, писаря, полковников, судей, сотников, и нас, казаков запорожских! И все с украинных городов Малыя Руси – в нашей казне остаются. Нету в свете щедрей русского царя! – Боба приподнял свою кружку, глядя, есть ли там что, и ухаживавший за столом Мевлюд тут же налил ему всклень.
– Да подаст нам Господь Бог русского государя – храбра, непоколебима и страшна всем врагам, восстающим на веру нашу православную! – прокричал, плеснув водкой, Боба. – Да распространит Господь державу царствия его во все стороны света!
– А призовут братья наши идти на подмогу к ним, сечевикам, – кричал в ответ, вставая, Куприян. – Так и двинемся! Потому как все мы – руськое казачество, только на разных реках!
…Боба и Куприян потянулись, роняя посуду на столе, друг к другу лобызаться.
Мевлюд смотрел на всё восторженно и на разор не сердился.
Был он в новой обувке из кабаньей кожи, щетиной наружу, – Боба на радостях одарил, сам оставшись бос.
…час спустя Степан вышел на балясник.
Глядел на стозвонно шумящий Черкасск, где во всех куренях играли запорожские песни, свистели сопелки-свистуны, слышались цимбала, кобза и скрипка, пилившая жилку под самым сердцем.
Его тронул за рукав Мевлюд:
– А раз хохлачи предались царю московскому со всеми городы и селенья свои и со всем войском… так чего ж с крымцами теперь, Стёп? Ответь, батечка мой!
– А чего с ними, Мевлюдка?
– Хохлачи ж в крепком мире с крымским ханом? – вкрадчиво рассудил Мевлюд. – Так пущай велели б хану: иди и ты с нами от османского султана – к руському царю, когда он так щедр.
Степан беззвучно засмеялся, приобняв татарина:
– А ты заскучал за сыночками, Мевлюдка? Они ж, поди, и не призна́ют тебя!
– А явлюсь с руськими и донскими послами принимать хана в подданство московское – и призна́ют! – засмеялся в ответ Мевлюд, и тут же, торопясь, пояснил: – Нет, Стёпушка, батечка мой, суди сам. Казанская орда – в руце руського царя. Астраханская – в руце. Калмыцкая орда – сама пришла. Крымску надо прибрать! Раз вся орда сошлася. Московский царь – Орде султан станет.
…снова зазвонил черкасский колокол.
Напротив разинского куреня, пробив лёд и встав на корточки, хмельной хохлач долго пил с протоки.
Отирая осовелое лицо шапкой, развернулся и, выглядев на баляснике разинского куреня казаков, крикнул:
– И де мои-то? Потерял…
– До самой Шибирии – все твои! – крикнул вышедший на балясник Фролка Минаев.
…как проводили сечевиков, Иван ушёл с казацким посольством в черкесы.
Три дня спустя к разинскому куреню явился Прошка Жучёнков.
Закричал, кружась на коне, с улицы:
– Степан! Зовут до Войсковой избы! Ты ж тума учёная! Корнила говорит за тебя! Надобен!
Разин пилил с Мевлюдом дрова.
– Сбирайся, Наум велел! – всё кричал Прошка. – Ваньки нету, а добрый толмач требуется!
Степан молча допилил чурбак. Отряхнул стружку. Пошёл одеваться.
Прошка, опасаясь погонять Степана, сорвался на Мевлюдку:
– Мог бы сам кафтан принесть, стоишь тут!
– Мог бы свой кафтан привезть бачке Степану, шумишь тут! – отвечал Мевлюд. – Или полы порезаны, Прошка?
– Я те не Прошка, рабская душа! – взбеленился Жучёнков, рубя воздух нагайкой. – Выйдешь со двора – с одним ухом вернёсся!..
…объявился на крыльце, поправляя кушак, Степан.
Прошка приумолк, кидая на выводящего коня татарина бешеные взгляды.
– …за Азовом, с засады взяли ночью с боем богатого османа, Стёп! – торопливо рассказывал Прошка по дороге. – А рекёт – не разберёшь. Османска вроде речь, а на таком вздорном языке, поди, лишь в самом Стамбуле, в султанских дворцах, и говорят. Навроде иных наших бояр, аль попов. Как разглаголятся иной раз – одуреешь слухать, ни аза не ясно…
Прошку оставили за дверью Войсковой избы.
Наум и Корнила подсказывали Степану, что спросить.
Осман был глазастый, носатый, молодой, с ещё подтекающей раной на перевязанной голове. Без чалмы, в минтане, в шёлковых шароварах.
Говоря, торопился, будто надеясь, что, как только он всё расскажет, его отпустят восвояси.
Речь его Степан понимал без труда – то был османский язык его матери.
Скоро угадал и то, что осман хитрит, путает.
