Кривой, видя такое, поймал его за воротник. Хоть служка и казался здоровее Кривого, а тот разом согнул его к себе через прилавок. Упираясь и скользя по прилавку растопыренными пальцами, служка пытался не вывалиться.
– Не то и правда мыслишь: шуткую я? – прошипел ему в лицо Кривой. – Слободские ваши казаки, видать, забыли вам сказать про то, какие ещё казаки случаются!
Вдруг у Кривого оказался нож в руке. Когда б служка хоть чуть двинул ладонь в сторону, быть бы ей проткнутой, но он, должно быть, и не успел заметить взмаха – потому нож воткнулся ровно меж наладонным и указательным пальцами его, уйдя в прилавок на полтора вершка.
Воронежские воинники, следившие за происходящим, не тронулись с места. Черкасские донцы и не глядели на них. Местные – хоть стрельцы, хоть драгуны, хоть те, что звались казаками, – были, пока татарове не явятся, землепашцами. Низовые казаки вровень себе верховых слободских не ставили никогда. Пока воронежские воинники землю пахали – истинных казаков, кто имя то по праву нёс, государь сам хлебом жаловал.
Служка, побледнев, замер.
Глядя мимо Кривого, пожаловался:
– Как же найду гожих кафтанов атаманам, коль ты на нож насадишь меня?
– Гляди-и… – сказал Кривой, толкнув служку в грудь.
Раскачав, вытянул хищный свой нож.
Служка, как в тину, нырнул в густо развешанные кафтаны. Уйдя во вторые ряды, запропал, как и не было его.
Казаки, посмеиваясь, загрузили всё, что было развешано, на повозку.
Воронежцы грудились вокруг, глядя во все завистливые глаза.
Стрельцы да прочие воинники от греха подале ушли прочь.
Явились двое ярыжек – глянули, и тоже, будто их свежуном сдуло, исчезли.
Казаки заглянули в кабак отметить прибыток.
Возок поручили стеречь местным питухам.
В кабаке наскоро опрокинули по кружке хлебного вина, зажевали мочёным яблоком, сказав целовальнику за платой идти к дьяку в Съезжую избу.
Питухи, стерёгшие воз, шепнули, что за торговыми рядами – тюрьма. Сидельцы который день просятся отпустить их в казаки, чтоб уйти на ляшскую войну, а воевода не велит.
– Нонче в городе другой воевода! – сплюнув, сказал, выходя с кабака, Кривой. – Атаман Разгуляй!
Тюрьма – четыре крытых сруба в земле – располагалась за оградой. Из каждого сруба торчало по трубе. На дубовых воротах висел тяжёлый поржавелый замок. При воротах в крепком пристрое сидели тюремные целовальники.
Кривой помахал целовальникам в слюдяное окошечко:
– Выходите, воров привели!
Выкатились сразу трое: ражие, в стрелецких кафтанах, при саблях.
У одного, пока шапку надевал, бренькали ключи на пальцах.
– Губного целовальника ищу, – круто сломав поясницу, Кривой поклонился. – А он меня, – добавил, поднявшись.
– По кой ты ему? – спросил государев служивый, отирая скользкий после пирога рот.
– Убойцу ищут, сказывали. То я, – признался Кривой. – Пусти до сруба.
– Губного целовальника в Съезжей избе спроси, – сказал, цыкая зубом, старший целовальник; на явившихся казаков он глядел спокойно.
– Тюремного старосту тогда покликай.
– И его там найдёшь, – ответил старший.
– Так я в побег пойду, – удивился Кривой. – Ты загибай пока персты, а я расскажу. Попа на Пасху обокрали, слыхал? Взяли чаши хлебные, ставцы, ковши, братины, братинки маленькие, чарчонки, ендовы бражные, ендовки винные, кувшины бражные, кувшины водоносные, корчаги бражные, котлы путные, ступы, толкачи, судна осиновые, короба и лукошки, наполы липовые… – целовальник, скосив глаза, слушал. – Мои руки то содеяли, – Кривой протянул руки ладонями вверх.
Целовальник помоложе вытянул голову, заглядывая в ладони.
Старший усмехнулся, не веря.
– А летось, помнишь, дьяков дом потрошили? Сволокли двоеколку, хомуты, дуги, сёдла с войлоками, с епанчою и с уздами, жернова, косы, сошники, топоры, корыта, арчаки, цепы, лопату, бочку винную, замок самопальный, буравень, турецкую попону… – Кривой снова протянул руки, сам удивлённо разглядывая их. – Я украл, вяжи.
– Эй! – обиженный, раздался крик.
Над собравшеюся толпою, мягко звякнув, взлетели ключи.
Третий целовальник держал за воротник Тутая. Тот и не пытался вырваться.
– Вертай ключи! – прокричал он, тряхнув Тутая.
По-паучьи растопырясь, подброшенные ключи вознеслись снова.
– Улятели! – засмеялись в толпе.
…до се смотревший на всё Степан, сам от себя не ожидая, засвистел.
– Берегись! – надрывно крикнул кто-то.
Толпа раскатилась во все стороны, бабы завизжали.
Тутай, поднырнув обманутому целовальнику под руку, высвободился.
Кто открыл тюремные ворота – и не разглядели.
Сидельцы уже стояли за воротами. Было их четырнадцать человек.
Все – исхудалые, с дикими глазами, без шапок. Одеты – в дерюгу, на ногах – одни онучи.
Не сговариваясь, псами кинулись на целовальников. Ни один и сабли не успел вынуть – всех повалили, оружье отобрали.
Втроём удерживая каждого, приступили раздевать их. Подрали кафтаны. Стянули сапоги и всю одёжку, вплоть до исподних рубах и портов.
Стала стража – нага и безоружна. С кровавыми мордами, сияя задами, убежали в свой пристрой.
