Тума полностью

…ухватил что-то позади себя – и потянул за скользящий железный стебель. …то был гусарский, в металлических бородавках, шлем – капалин, с извалявшимся в крови пером на макушке. Степан держал его за нащёчник.

…совсем близко раздались человеческие вскрики.

– Собака!.. – гаркнул обнаружённый ляхом запорожец – и тут же, проткнутый мечом, засипел.

Хапнув воздуха, Степан вдавил тело своё как можно глубже в кровавую жижу, одновременно натягивая на себя гусарский шлем. Больно ткнулся теменем во что-то неразборчивое, густо потекло по ушам и в рот. …оказалось, что полшлема занимала расколотая гусарская голова – должно быть, выстрел угодил ляху в самое лицо или в затылок.

Срыгнув то, что успел хлебнуть, Степан наскоро вытряс волосатые сломки костей с мозговой кашей, и вкрутил голову словно бы в осклизлую чашу.

На глаза натекала чужая кровь.

Он поднял голову на шум – и, ничего не видя, услыхал:

– Жиешь, вачьпане? (Пан, жив? – пол.)

Степан нарочито застонал, спешно отираясь – и благодаря Бога, что в походе, как и многие запорожцы, сбрил бороду.

С русской стороны раздался выстрел.

– Курва! – выругался лях, и спрятался за конский круп. – Естэщь цалы, вачьпане? (Цел, пан? – пол.) – снова окликнул он.

– Живы, нех вас дьябли вэзмом! До мне! (Жив, чёрт вас раздери! Ко мне! – пол.) – прорычал Степан.

Лях высунулся, оглядывая его. В руках у него был мушкет.

– Почёнгний тушэ на щебе, натыхмяст! (Тяни на себя тушу, не медля! – пол.) – яростно велел Степан, гадая, заметил ли уже лях, что на нём нет лат, а вместо них – изварзанный в кровавой грязи кафтан.

Лях исчез, подзывая кого-то:

– До мне, шибко! (Ко мне, скорей! – пол.)

…вскоре лях подполз к туше сбоку. Упираясь в неё окровавленными сапогами, попытался сдвинуть, высвобождая Степана.

Сапоги ляха скользили. Он рычал от натуги.

Второй лях, оставшись с той стороны туши, кряхтя, тянул коня за хвост.

Рывок, другой, – и Степан высвободил ноги. Сразу, проверяя, не поломаны ли они, согнул: из лужи выползли, отекая чёрной жижей, два колена. Не медля, разогнул обратно, – иначе б ляхи приметили его шаровары.

С русской стороны снова раздался выстрел, а затем, прямо над ними, свистнула стрела.

Лях пригнулся, озираясь.

– Подай ми мушкет! (Тяни мне мушкет! – пол.) – шёпотом приказал Разин.

Тот послушно протянул к нему своё оружие.

– Кольбом до мне, дурню! (Прикладом ко мне, дурак! – пол.)

Тот перевернул мушкет, шёпотом предупредив:

– Курек одчионгненты, вачьпане! (Курок взведён, пан! – пол.)

Поймав оружие, Степан чуть выправил мушкет – так, чтоб дуло пришлось в грудь ляху, – и выстрелил.

Второй лях, высунувшись из-за лошади, ошалело глянул на Степана. Догадавшись, что стряслось, вскинул свой мушкет, – но оружие его оказалось разряженным.

Восстав из кровавой лужи, Степан сел. Легко перехватил свой мушкет за дуло – и с размаху ударил второго ляха прикладом по виску.

Тот гакнул, теряя сознание. Тут же получил второй удар, от которого кулём завалился на бок, съехав в конские муди лицом.

…с разных сторон вдруг вспыхнула перестрелка.

Совсем близко закричали по-польски.

«Сейчас порешат мя, Господи», – без трепета догадался Степан.

Потянулся было, чтоб достать у застреленного им ляха саблю, – но его тут же подхватили под локти и поволокли в обратную сторону, петляя меж ям, мёртвых человечьих спин, раскоряченных лошадиных ног…

…задрал голову, пытаясь увидеть, кто его тащит.

То были Боба и Тутай.

Вослед им стреляли огненным боем.

…заметил, как, стоя в полный рост, стремительно выхватывая стрелы, бьёт в ляхов из лука серб Горан.

…поднял глаза, разыскивая старика возле своей ямы.

Никого не было.

– Обманул, дедка? – позвал Степан.

Подождал ответа.

– …сбежал, чёртова борода.

В небе, как вбитый, завиднелся отчётливый месяц.

Овал его лица был знаком Степану.

Он вглядывался в небо с последней человеческой жадностью.

– …мать Михримах? Ты?..

У Азова, где доходил в плену, Степан был последний раз за год до плененья.

В мае тогда заявились в Черкасск три сотни сечевиков.

Вызванная со своего куреня пятилетним, чудесным, как масляный грибок в рыжей шляпке, Фролкой, суетилась Матрёна, а с ней Мевлюд.

От души потчевали, как было у Разиных заведено, гостюшек, набившихся в разинские два куреня.

Всё как встарь – пьянки, пляски да побаски.

Под утро заснули, где только возможно, – на базу, на сеновалах, на низах, посередь двора на майской земле, положив сёдла под бритые головы.

…день прочь – снова шум: нежданные, нагрянули с большой Руси на воинский промысел люди воронежские, и белгородские, и куряне с ними. Было их в сей раз такое множество, сколь не приходило за раз прежде в Черкасск никогда, – с тысячу.

Голутва била зверя из луков, в пойменных озёрах ловила руками рыбу, – но хлеба и соли им всё одно недоставало.

Войску Донскому прокормить столько наброда было нечем.