– Мыслю, брат, ум твой – что у дитяти. И не серчай на меня за то… Брань – завсегда брань. Униатские церкви мы позакрывали? А униаты чего, пока мы не явились сюда, деяли? Православный люд с большой ложки мёдом угощали? Али нет, не угощали, а сами люд православный поедом жрали? Так, значит, и поделом им. Людишек наши бояре умыкают, в рабы обращают? А у шляхты иной порядок был? Они ль рабов не имели? Рабы на то и рабы, их таскают за чубы… Сильначают, говоришь? Ну так укажи, в какой стороне не сильначают, а то мест таких не припомню. Где меч оголили, там и девке подол задерут. Прятать надо своих девок, московское воинство кормить сытно, вышитые рушники подавать, в ноги кланяться, не перечить. И молиться, чтоб всё прекратилось… А воровских тех людишек на правом берегу – вешать надо!
Говоривший ту речь, заслышав шаги за спиной, оглянулся и стал.
Разин узнал князя Семёна Пожарского. Тот держал ладонь на пистоле.
– Кто таков? – спросил князь, оглядывая Разина, и уже догадываясь – по бархатному синему кафтану его, по красному поясу, по кривой сабле, по червчатым, с узором на голенище остроносым сапогам, по неспешно снятой волчьего меха шапке, – кого видит.
– Казак Войска Донского, Степан сын Тимофеев, охотник руського воинства, иду до корчмы, где стали мы с десяткой моей…
– Ступай мимо! В карауле мне надобности нет, казак… – велел князь без грубости.
…с чего-то повеселевший, Степан заторопился дальше, чувствуя снег на щеках и ловя его губами.
Мимо катили фуру сена. Лошадь притомлённо скалилась.
Прогромыхала бричка.
Из снега, зашумев, как взлетающая птица, выкатился Фролка Минаев, схватил, шутя, за руки:
– А обхитрил Стёпку! А не приметил меня! А стоял на пути!
Минаев был весело хмелён.
– Срублю в другой раз, – сказал Степан равнодушно, выдёргивая рукав жупана из фролкиной руки. – И полтулова у тебя останется без полтулова…
– Погляди-им!.. – не согласился Фролка. – А всё потому, что заговор знаю. Как прочту, так и невидим становлюсь, – пояснял он, торопясь и скользя следом. – Любая нечисть мимо пройдёт, не распознает.
– Ты ль нечисть видел? – спросил Степан.
– Кто же её не видал? – оскалился Фролка, задирая лоб к густо вызвездевшему небу.
– Кто ж? Я, – сказал Степан.
– Да не городи, – опять схватил его за локоть Фрол. – Все видали. Устинка чертей родила, разве не видал?
– Не видал. Щенков, видал, выкармливала, омрачась. Суку умучали Пахома Олексеева выкормыши, а щеняты остались. С ними и возилась, дура неплодная.
– Да ну тя, Стёп.
– Ежли все видали нечисть, пусть полонят и приведут поглядеть, – лениво отругивался Степан. – Брали на поисках в полон людишек и черней дёгтя, и желтей листа. Тех помню. И все оказались – человечьи дети. А чёрта – нет, ни брали ни разу, и ни в какой капкан не попадался.
– На то и чёрт, чтоб не ловиться, а ловить, – рассудил упрямо Фрол, ловя руками снежинки, будто мошкару.
– Ты пошто тут оказался? – вдруг встав, спросил Разин.
Фролка вдарился о него грудью.
– А чтоб ты не искал нас, побёг встретить, – разулыбался Фрол, поспешно отстраняясь, чтоб не поймать от Разина тычок под ребро. – Мы до корчмы пошли! С Дона Митроня явился! Повели его до Катри…
Названье корчме было – «Золотой петух».
Хитрый петух тот был жирно намалёван вверху, над длинным чёрным прилавком, но золотую краску давно растерял и стал зелен.
Черноволосая шинкарка Катря, с красной лентой, заплетённой в косу, сквозь клубы дыма ловко разносила подносы.
За столом, на кленовых стульчиках с фигурными ножками, сидели старший Разин, Черноярец, Кривой, Горан, Нимя и предовольный Митроня.
Стена, у которой расположились, была покрыта шпалерой, тканной из цветной шерсти. На шпалере был ярко вышит лупоглазый конный казак, а за спиной его – белая, заляпанная сальными пальцами и посизевшая от чада хата.
Покрытый шерстяным килимом стол был уставлен несчётными кюхлями чёрного пива. На блюде, порезанный, лежал жаренный на сале хлеб. В нескольких тарелках – солёные огурцы с размякшим салом вперемешку.
– За вечное братство с народом руським! – провозгласил на всю корчму Иван.
– Да будет так! – охотно, на многие голоса, отозвались ему.
– Любо! – закричали. – Дякуем казакам донским!
– Слава братству нашему! – гаркнули за соседним столом, поднимая чаши.
Иван, с видом суровым, выпил, стоя, половину кюхли и уселся на место, продолжая глядеть на один, дальний, стол, где трое хохлачей в который раз не отзывались на его здравицы, нарочито отвернувшись.
Увидев младшего брата, разулыбался.
Митроня встал Степану навстречу. Они облобызались.
– Все здоровы? – спросил Степан, усевшись.
По лицам казаков уже было видно: ни с чьими ближними беды не случилось.
Всё равно Степан заново расспросил за всех поимённо.
Как там Наум-атаман. Как Осип Колуженин. Как Корнила-крёстный. Как Алёна. Ефросинья. Фролка. Афонька. Матрёна. Мевлюдка.
– За мурого кобеля не спросил! – подмигнув, напомнил Серёга Кривой.
…пили пиво до полуночи – и, разохотившись, остались за полночь.
Подъели все пироги с печёнкою и всю квашеную капусту, что Катря донесла до них.
После – пили вино, закусывая мочёными яблоками.
