Степан кивнул, без слов вопрошая: чего видишь, крестный?
– Борода-то где твоя, Стёп?
– Всё не растёт с полона, как потравили.
– И у Ивана, гляжу, не растёт. И у Черноярца. Не то зараза пошла с тебя, волосы лезут у казаков…
– Полон – не гульба, весь поплешивеешь.
Корнила вздохнул, отвернулся.
– Всё гадаю: кто ж, ты или Иван, в отца боле пошёл…
– И кто ж?
– Оба… Вперегонки, – ответил Корнила, и тут же, без промежутка, скороговоркой выложил: – Шли бы вы б, Стёпка, всей гульбой своей, – и сербы твои, и Кривой, и прочие, – за безбородыми сечевиками вослед. Раз зовут они – пособите братам. Они ж за вспомогой пришли. Челом вдарите – круг отпустит. А то и так сбегите, разгуляйтесь. Вам, гляжу, в обыкновенье стало без круга решать… Да и на кругу не все тебя ждут. Иные кричат: тума он был – тумой остался. Кричат, что обасурманился… – Корнила вопросительно глянул на Степана.
– Пусть мне покричат, не слышу издаля, – сказал сквозь зубы, бледнея, Степан.
– А ты, говорю, уходи подале, а оттель и вовсе не слыхать… Да наподольше идите, смотри, – Корнила, повернувшись, поймал конскую узду.
Конь отчётливо ударил о землю копытом.
– …пока Наум не прознал про мирзу и калмыков, – закончил Корнила, и махом взлетел в седло.
Степан желал бы поблагодарить крёстного, но тот, не прощаясь, крикнул: «Н-но!» – и пошёл рысью.
Корнила не желал больше его видеть.
…сквозь струящийся, легчайший снег Степан пересёк лаврский двор.
Всякий раз, крестясь на золотые, в снежной замяти, купола, вспоминал он рыжую бороду попа Куприяна.
Вышел через врата Троицкой церкви, мимо утонувшего в заснеженных садах ворот Вознесенского монастыря, где, в глубине двора, зазвенел цепью колодец.
Двинулся, лёгкий, как всегда после молитвы, к ночлегу.
Привязанный к столбу саврасый с пёстрой гривой трогал губами снег. На седле его уже скопилась белая подушка.
Помаргивал ближними и дальними огнями, будто плыл под снегом, покачивая деревьями многих садов своих, чудный град Киев – все пять его, соединённых друг с другом, крепостей: четыре – на высоком гористом правом берегу Днепра, и Подол, куда шёл Степан, лежащий в низине, у киевских, поросших густым лесом гор.
Покачивался за спиною Успенский собор, с приделом Иоанна Богослова с одной стороны, и, с другой, приделом святого Стефана, куда ноги всякий раз сами несли его.
Темнели в снежном трепете Дальние и Ближние пещеры Лавры, куда ходил дорожкой через овраг, видя бестрепетные виноградники на склоне горы.
Чадили стоящие там монашеские, крытые тёсом кельи.
Грузно застыли колокола, неизменно навешенные при всех городских воротах – Золотых, Львовских, Киевских, Печёрских, Софийских.
И мрела незримая, одинокая Софийская, со свинцовым куполом, церковь в Большом городе – с ликом Марии высотою во всю церковь, – куда ходил молиться о матери.
Даже во тьме плотники, согласно повеленьям московских воевод, стучали топорами, крепя стены выжженных, поломанных острогов, покрывая башни лубьём.
И дымили огромные печи, обжигавшие кирпичи для новых стен и новых киевских руських храмов.
Со своими казаками жил Степан в корчме под горой, меж деревянных складов и купеческих камор, привыкнув к застоявшимся запахам рыбной гнили и дёгтя, в недалёком соседстве от всех семнадцати церквей Подола, и от многих местных вертепов, и от притонов, где украинных мест лиходеи ни про какую войну и не ведали, творя воровство своё и при шляхте, и при боярах.
Поначалу путь его был люден – навстречу шли монахи, богомольцы, шелудивые в отрепьях. Два хмельных криворотых стрельца, не стесняясь, пели похабную песню…
…и вдруг кончилось всё, и только две спины остались впереди, и расслышалась русская речь. По ферязям судя, были то люди знатные – а шли пешими.
– …за Днепром далеко не уедешь, – говорил один.
– Отчего? – спрашивал второй.
– Партизанят воровские людишки.
– Местные?
– А какие ж. Не с эфиопий. И мужики-малоросы, и посадские, и шляхта, и ремёсел всяких люди нынче ретиво возжелали православного царя прогонять вспять.
– За что ж?
– Московский царь велел униатские храмы закрыть все. И закрыли. Униатских попов люди наши хватают да утаскивают, и те навек пропадают. Как нынче говорят здесь: поприехали руськие попы, злее злых, хуже бояр московских. Бояре ж наши тоже славны – людишек тут воруют повсюду, и в рабы обращают. Русские воинники сильначают жёнок, а мужиков-малоросов побивают.
Второй, не смолчав, ответил издевательски:
– Возрыдать изготовился, молви ещё слово, и завоплю, как Иов.
– Мыслишь, вру?
