…порой доносился кислый дух тёплой овощной похлёбки. Щекотал ноздри вкус вяленой рыбы. Запах лепёшки будил язык, разгонявший набегающую кровяную слюну.
…когда гремела дверь и входили иные люди, оставался запах масляной лампы и гвоздичных леденцов.
…где-то высоко был проём, откуда, вместе с прохладой ночи, мягко наплывал запах конюшни, разросшегося яблочного, грушевого, сливового, вишнёвого, черешневого сада, роз.
…в небе стонал ночной ворон. Резали воздух нетопыри.
Ржали лошади. Позвякивали уздечки.
Грохот колёс давал понять, что здание окружает каменный двор.
Двор закрывался на тяжёлые, в железных листах, ворота.
У ворот стояли люди, невнятно переговариваясь.
Иногда подзывали, иногда гнали собаку.
Вдруг вскрикивал, будто падая или перелетая с места на место, муэдзин.
Тот крик означал: его выдрали из прошлого, как из грядки.
Он больше не владел своей жизнью.
Будущее его, как плод, лежало в чужой руке.
…явилось в памяти: отправились на ту сторону реки – он и отец.
Отец правил каюком.
От жары река казалась оглушённой и медленной.
Он был совсем мал.
Степь трудно дышала, стрекоча несчётными голосами насекомых.
Солнце цедило медленный чад.
Переползая средь жарких трав за жуками и ящерками, потерял отца.
Заигравшись, сполз в балку, слыша надрывный одинокий птичий крик над головой.
Ухватился руками за колючее будыльё. Увидел перед собой человечий череп. Внутри черепа таилось гнездо. Там, раскрывая клювы, копошились птенцы.
Сердце ещё колотилось, но он уже зачарованно разглядывал птиц.
Сверху по траве скатился отец.
Прилёг на локоть возле.
– По птичьему гомону нашёл… – прошептал о проносящейся над их головами птице. – Мать волнуется…
Просоленным, кривым пальцем отец провёл по рубленой ране, раскроившей череп.
Птенцы, вытягивая хрупкие шейки, разом сбились в кучу, словно на них подул резкий ветер.
Птица пролетела совсем близко над головами отца и сына.
– Знались, поди… – сказал отец. – …а безглазого… не угадываю.
Говорившие подле него, судя по голосам, были тех же лет, что и он.
Они не казались стеснёнными в движениях, но никогда не уходили отсюда.
У них не имелось никакого оружия, даже ножей.
Все они оставались внутри больших каменных стен.
То была темница.
…влажная ветошь коснулась его лица.
Ему отирали лоб, висок, бровь.
Другая половина лица саднила, будто туда насыпали угли.
Макова его была теперь велика и смята.
Он уже догадывался, в какое уродище обратился.
По щеке отекала вода.
Он услышал, как треснула и тихо посыпалась кровавая корка, скрывавшая его глаз.
Под мягкими движениями, стирающими зачерствелую грязь, затрепетали, оживая, ресницы.
Тот, кто ухаживал за ним, сдерживал дыхание и очень старался.
Не дыша, помогая себе натугою лба, попытался открыть глаз.
Глазницу снова протёрли, но уже не ветошью, а двумя, затем, уверенно давя, уже тремя пальцами. Затем, очень бережно, краем ладони.
Лицо отца пропылилось настолько, что его было не отмыть никаким кипятком. Пыль вкипела в кожу так, что всякая малая морщинка на отцовском лице была приметна. Он был будто бы покрыт нестираемой паутиной.
Борода отца была серой, цветом в шкуру волка, но жёстче на ощупь.
На вид отец всегда казался старше, чем на самом деле. Зато он не менялся, проживая лето за летом будто в одних годах.
Белокожая, с прямым лицом мать не имела ни одной морщинки. Мнилось, что она совсем юна: настолько, что и не могла б оказаться матерью своих чад.
Натруженные её пальцы тоже оставались белы.
Когда, собрав пальцы в щепоть, она солила пищу, пальцы её раскрывались, как цветок. Казалось, что цветок тот – солёный.
Зрачки у матери, когда ей случалось сердиться, сужались до кошачьей остроты. У отца же в бешенстве зрачки – расползались, становясь, как у зверя, чёрными.
Кожа на скулах натягивалась, морщины заострялись. Отец задирал голову, будто задыхаясь. Показывался такой огромный кадык, как если бы отец заглотил рака. Серая борода дыбилась.
