– И ты считаешь, что надо было всё это устраивать? – спросила Светлана Александровна у сына, успокоившаяся тем, что подполковник дезертировал, но в целом она выглядела расстроенной.
– Надо, мам. Надо, – отвечал ей Максим, находясь ещё, как говорится, на взводе. – Это всего лишь малость того, что он заслуживает за твою бессонную ночь, за вот этот похабный стриптиз на лестничной площадке, …да и вообще, за то, что он просто существует, этот Жмыхов. Конечно, это безбожно, но душа почему-то хочет удавить это паразитическое существо, – обратился он уже к Владимировичу.
– К тому же, обстановка располагает, – поддержал его Егоров, намекая на кромешный туман во дворе.
– Вы не забывайте, мои дорогие рыцари, что у полковника такое же желание, только в отношении вас, – заметила Зиновьева.
Валентин Владимирович оставил мать с сыном в квартире, шутливо попросил Светлану Александровну присмотреть за бунтарём, а сам вышел во двор и по стеночке дома направился в свой подъезд, проведать бабу Паню и Маргариту Николаевну.
Как бы не хотел в душе Валентин Егоров, чтобы мистические проявления, обошли Милу Алексеевну Добротову стороной, но с ней тоже произошло невероятное происшествие.
Когда началась перепалка на лестнице, проснулся её муж Пётр и вышел на кухню. Мила не сдержала нечаянную улыбку, обратив внимание, что на нём были точно такие же чёрные трусы, что принёс Валентин. Когда-то на распродаже, она купила их аж целых пять штук, но на сегодняшний день по каким-то невыясненным причинам нижнее бельё оставалось только в двух экземплярах.
Не переставая зевать, Пётр Добротов открыл холодильник, поводил глазами по полкам и, словно не определившись с едой, в виде альтернативы достал початую бутылку водки. Поставил её на стол и полез в навесной шкаф за стопкой.
– Подогрей чего-нибудь, – приказал он и уселся за стол, массируя пальцами виски.
– Я вчера жарила мясо, но, к сожалению, оно немного подгорело, – оправдывалась Мила, уже привыкшая, что сочувствия от мужа ждать не приходится, и предложила: – Котлеты остались. Будешь?
Пётр глубоко и недовольно вздохнул, встал, опять открыл холодильник и, углубившись в него с головой, говорил:
– Котлеты я и холодными съем, а вот за мясо… даже не знаю, как тебя «благодарить». Не даром мне коллеги высказывают: «Твоя Людка какая-то рыхлая стала». А я им отвечаю, что ты мозгами рыхлая стала. Я не понимаю, что в твоей башке происходит. А где огурцы солёные? Выбросила, что ли?
– Справа на второй полке, – тихо ответила Мила, и губы её задрожали.
Она не сразу поняла, что под коллегами подразумевались его приятели-таксисты, которые иногда заезжали к ним сюда перекусить на скорую руку. Теперь эти труженики дорог невольно казались ей какими-то приглашёнными мужем экспертами, которые оценивали её за тарелку супа.
– Ты, Людка, в самом деле, какая-то расхлябанная становишься, – стоял Пётр перед ней через стол в одних трусах с тарелкой котлет в руке и банкой огурцов.
Ногой Пётр закрыл дверцу холодильника и сел за стол. Мила отвернулась к раковине, чтобы скрыть от него свои глаза, наполненные обидой, и принялась тереть тряпочкой попавшуюся под руку чистую разделочную доску. Она старалась, как можно скорее, отмести от себя такие определения, как «рыхлая» и «расхлябанная», относя эти оскорбления к неосознанной раздражённой выдумке своего мужа, вызванной состоянием похмелья. Но невыносимое: «Людка», было для неё чем-то уже вроде хронического симптома, который бил плетью по её психике. Мила привыкла и знала, что через секунду-другую пройдёт боль и от этого «щелчка», но её угнетали эти многочисленные уколы, потому что они подпитывали в Добротовой безнадёжность и бессилие; укрепляли её положение: – навсегда оставаться для Петра «Людкой».
Один раз (и надо сказать, что это было очень давно), она попросила Петра называть её «Милой», но в ответ получила только пакостный смешок с таким же едким пояснительным вопросиком: «Ты что у меня, корова или коза?». И после этого она уже боялась подходить к нему с такой просьбой. «Нет – так нет» – смиренно успокаивала она себя, но и привыкнуть к неприятному резкому обращению не смогла.
– Я чё, должен вкалывать за мясо, которое даже сожрать не могу? – спросил он немного гневно, наливая водку в рюмку.
– Вчера вечером Максима Зиновьева милиция забирала, а я спустилась вниз и прозевала мясо. Попробую потушить его сегодня в подливе…, – оправдывалась Мила, но Пётр её прервал:
– И чего же тогда не забрали? Это же он там, только что, орал.
– Так, отпустили утром, – делилась она радостью.
Пётр Добротов проглотил содержимое рюмки, как воду, даже не поморщился и не закусил, а потом спросил:
– Погоди. А не Жмыхов ли там, вместе с ним кричал?
Она отложила, наконец, доску в сторону, обтёрла полотенцем руки и рассказывала:
