– Максим с этим Жмыховым вчера очень здорово повздорил. Потом приехали солдаты и арестовали Макса, а полковник… (или подполковник?), ну, в общем, он напоследок ударил Максима и остался ночевать здесь. А утром Максим был уже дома. Ты же знаешь, он всё шуточками объясняется, и я так и не поняла, почему его отпустили. Вот они, наверное, и продолжали с этим милиционером выяснять отношения.
– Когда-нибудь этот переросток доиграется. Со Жмыховым лучше не шутить; мигом «закроет», и будет потом, Светка ходить и всем нам тут рыдать и жаловаться, – пророчил Пётр, выпил вторую рюмку, но на этот раз откусил котлету и, захрустев огурцом, интересовался у жены: – А чё ты не задаёшь свой дежурный вопрос: «Ты не увлекаешься ли, Пётр? Ведь завтра на работу».
– Ты что-то придумываешь. Я уже давно тебя не беспокою по этому поводу. Ты сам прекрасно знаешь, когда тебе можно, а когда нельзя, – напомнила она и включила газовую конфорку, потому что муж закурил.
– Правильно. И не спрашивай, – сам скажу, – самодовольно говорил уже захмелевший Пётр: – Казах попросил поменяться с ним сменами, и теперь я два дня отдыхаю. А, между прочим… (нахмурил он брови и перевёл взгляд с откусанного огурца на жену), почему ты не на работе?
– А ты до сих пор не заметил, что у нас за окном творится?! – восхищённо спохватилась Мила и указала полотенцем ему за спину.
Пётр недоверчиво повёл головой назад, застыл на стуле как изваяние, а после осторожно двинулся к окну. Недоумевая, он разглядывал то, что рассмотреть было невозможно.
– М-а-ать честная! А это что, туман такой?! – уточнял он не понятно у кого.
Затушив в стоящей на подоконнике пепельнице окурок, Пётр налил себе очередную порцию водки, выпил, закурил новую сигарету и продолжал вглядываться в белую муть за окном. Миле и хотелось бы в этот момент узнать, о чём он думает, но её семейный опыт подсказывал, что наивный расспрос может вызвать у Петра раздражение. И тогда она просто, как на фон, смотрела на обнажённый, обмякший с возрастом, торс мужа и размышляла: – «А ведь будь Пётр характером помягче, ну, скажем, хотя бы наполовину как Валентин, я бы сейчас, наверное, испытывала наплыв, – нежную опеку блуждающего и, наконец, нашедшего меня счастья. Особенно когда этот невероятный туман замуровал нас в доме. Интересно, чувствует ли Петя что-то сказочное в этой обстановке?».
Мила даже успела получить какое-то наслаждение от приятного направления своих мыслей, как неожиданно возникло ощущение, что она находится на кухне одна; что нет никакого Петра, что обнажённое, и уже не мускулистое, а обвисшее мужское тело на фоне белоснежного окна – это всего лишь её воображение – призрак, возникший перед ней из ниоткуда. Этот облик-мираж был послан ей не из прошлого и не из будущего; он вообще никак не связан был со временем. От этого наваждения Миле стало страшно, она зажмурилась, подняла голову, а когда открыла глаза, то смотрела уже на старый светильник под потолком и, чтобы поскорей избавиться от мимолётного кошмара, заставила себя опять задуматься о счастье. А была ли она, вообще, когда-нибудь счастлива? Мила вспоминала то время, когда ребята были маленькими и выбегали во двор, а она обязательно подходила к окну и хотя бы с минуту смотрела, как они начинали свои искромётные игры. Память быстро прокрутила перед её глазами все царапины и ссадины на шаловливых и заводных ручках с коленками, потом окунула Милу в вечера полные мучений и страданий над домашними заданиями. Так же ей вспомнились некоторые бестолковые «подвиги» её пацанов, и она задалась вопросом: «А могу ли я после этого плакаться, что счастье обошло меня стороной? Ребята превратились в замечательных мужчин, а ведь как я боялась…. Но разве это не счастье: – переживать, страдать, радоваться и не задумываться о том, что жизнь, как оказывается, это не общий водоём, а множество отдельных лужиц. Зачем же, жизнь, ты меня сейчас тыкаешь носом и упорно напоминаешь, что ты имеешь множественное число? Это жестоко».
Мила почувствовала, как опускается в какое-то ненужное уныние, и решила подумать о работе, но тут прозвучал голос Петра.
– Хорошая работа. Ни черта, не видать. А бельё там твоё висит? Я по темноте заметил белые тряпки, – поинтересовался он и загасил сигарету.
– Наше, – равнодушно уточнила она.
– Ну, пусть отбеливается матушкой-природой, чище будет, – пожелал Пётр, налил себе ещё водки и, держа стопку в руках, сказал: – В такой туман Жмыхов никуда не денется. Здесь проторчит какое-то время. Надо будет, чуть позже, зайти поздороваться. Зиновьев сопливый кретин ещё, а потому не знает, что с такими «шишками» нужно поддерживать хорошие отношения, а не гавкать на них щенком безмозглым. Ну, будем, – проглотил он водку, поморщился и сказал: – Пойду, ещё покемарю. Если сам не встану, то к вечеру разбуди, – и ушёл в комнату.
«Да, мне досталось счастье – быть матерью, и это далеко не маленькая благодать», – успокоила себя Мила и открыла форточку, чтобы вышел сигаретный дым.
