Как-то не задумываясь, машинально, она выхватила из-за пояса халата, пристроенные там, мужнины трусы и принялась ими подгонять задымленный кухонный воздух к форточке. Только после нескольких взмахов, она обратила внимание, чем она производит проветривание, тихо рассмеялась и небрежно пристроила чёрный аксессуар на раму под открытой форточкой.
Мила продолжала улыбаться, потому что вспомнила Валентина; как он стоял с этими трусами, похожий на растерянного гражданина с табличкой, которому поручили встретить на вокзале какое-то важное лицо (именно такой образ она сейчас ему придумала). Она припомнила несуразицу, которую он говорил, и снова из неё вырвался тихий смешок. Поставив в холодильник тарелку с котлетами, банку с огурцами и водку, Мила подумала о том, что эти две встречи (с Валентином на площадке, и последующая недавняя с Петром) как-то необъяснимо были связаны между собой, но связь эта была неуловима, а точнее, слишком высока, чтобы её понять. Сейчас ей казалось, что мужа специально кто-то разбудил на эти несколько минут только ради неё; словно для контрастного сравнения, чтобы она могла сквозь похмельное равнодушие родного человека ярче прочувствовать нежданную заботу о себе другого мужчины. Это выглядело как некое испытание для Милы, – как не сформулированное до конца условие задачки, но решение этой задачи она почему-то должна выдать в ближайший срок.
Внезапно эти странные её ощущения, похожие на невнятную попытку рассуждать, прервались, потому что она услышала голос, который донёсся издалека в открытую форточку: – «Будем считать, что выбор сделан».
Мила не успела даже подумать: кто это мог произнести, и что эта фраза означала, как чёрные трусы, висящие на раме, прямо на её глазах превратились в ворона. Страшная птица встрепенулась в открытой форточке, сверкнула глазом и, с протяжным карканьем, упорхнула в туман.
Ноги у Милы стали ватными, тут же подкосились, и хорошо, что она успела опереться о спинку стула, иначе бы рухнула на пол. С трудом она села и долго не могла отвести глаз от маленького квадратного проёма в окне. Панические, а потому и неуловимые мысли пчелиным роем закружились в её голове. Однако, полагаясь на свой опыт медицинского работника, Мила всё же пыталась придумать разумное объяснение только что увиденному фокусу, но факт отсутствия на раме трусов разбивал все её невнятные предположения. Она почувствовала, как внутренняя истерика подбирается к рассудку и, наверное, через секунду другую эта паника начала бы дробить её разум, если бы Мила не обратила внимания на новое невероятное явление. Через открытую форточку вниз по стеклу плавно спадал поток белого дыма, уткнулся в подоконник, собрался в небольшой холмик, и множеством струек устремился к полу. Зрелище это было больше пугающим, чем завораживающим, потому Мила бросилась к форточке, ударила по ней рукой и повернула лепесток защёлки. Дымовая лента, тянущаяся от форточки до пола, тут же растворилась, и только капельки воды остались на стекле, да маленькая лужица на подоконнике.
Прижав руку к груди, словно проверяя биение своего сердце и наличие дыхания, Мила Алексеевна отошла от окна, натолкнулась плечом на холодильник и совершенно неосознанно открыла его дверцу. Взглянула на початую бутылку водки, и подумала о ней, как о возможном помогающем в таких случаях средстве. Но, взяв бутылку в руку, она не решилась экспериментировать, посчитав, что только усугубит состояние своей и без того уже раненой психики, и с ожесточением поставила водку на место.
«Как же сложно и хрупко устроено человеческое сознание, – подумала она, снова присев на стул. – Но как быстро оно умеет и восстанавливаться; минута в тишине и спокойствии, а я уже уверена, что трусы стащил этот наглый ворон. И пусть это будет так. Не хочу больше ничего другого придумывать. А голос…? Ну, и что, голос. Вполне даже, возможно, что это Максим крикнул у себя на кухне, а мне послышалось что-то невероятное», – этим и успокоила себя Мила Добротова.
В это время подполковник милиции Михаил Анатольевич Жмыхов, сидя на кровати, с болезненным похмельным упорством пытался разобраться со своим мобильным телефоном. После бессмысленного набирания знакомых и незнакомых номеров, он несколько раз снимал и вставлял обратно аккумулятор, вынимал Sim-карту, тёр её о простыню, пытался размять в пальцах, но никакого результата его действия не приносили. Дисплей в телефоне светился, кнопки издавали пиканье, но сам аппарат молчал.
– Сука, какая! – вслух подумал Михаил Анатольевич, объединив своё послание и телефону, и неуловимому мерзавцу с первого этажа. – Почему эта тварь не работает?! И почему эта молодая подлюка здесь, а не в КПЗ?! Сбежал? Отпустили? Я их всех там разгоню к чёртовой матери. А тебя давно пора выбросить, – обратился он к средству связи, и хотел, уже было запустить телефон в стену, но передумал.
