Кирилл скатывается с кровати, хватается руками за комод. На пол летят книги и склянки, перестукиваясь на полу. Вокруг невыносимый запах гари. Его шатает, когда он тяжело поднимается, упираясь руками в комод, пальцы цепляются за ручки, соскальзывают.
Ящики громыхают, распахиваясь до упора. По ладоням пляшет огонь, оставляя чёрные следы на дереве. Край сознания соскальзывает в кошмар, и вместо деревянных стен Кирилл видит чёрные камни. В горле будто набился дым, чужой, горький, тяжёлый. Сухой кашель раздирает лёгкие.
Вешалки падают на пол вместе с одеждой, пальцы ловят пустоту, скребут по воздуху.
Так горячо, так сухо внутри. Выжженная пустыня с потрескавшейся землёй. Комната наполняется едким дымом, который окружает каждый предмет и затягивает всё пеленой. Барьеры заклинания тени крошатся, подпуская её слишком близко к его огню.
Кирилла кидает в сторону — тень рвётся завладеть его огнём, который распластывает тело собой. Он не справится. В венах уже не огонь — лава.
Где-то на фоне надтреснуто звенит телефон.
Он — огонь. Но и земля, в которой растёт всё живое. В нём жизнь и материя мира, сплетенные тысячью тонких корешков. И пламя становится корнями, которые запутывают её в новых барьерах. Запах гари меняется на дух вспаханных полей по весне и на аромат стогов сена.
Тень шипит и стихает под шёпотом удерживающего заклинания. Кирилл не сразу понимает, что сила хаоса успокоилась, стала твердью земли. Он перекатывается на спину, смахивает со лба налипшие волосы. В тишине комнаты его дыхание похоже на хрипы загнанного зверя. Снова пронзительно звенит телефон.
С трудом поднимаясь, Кирилл бредёт к тумбочке, спотыкаясь о раскиданные вещи, и хватает его, не глядя.
— Кирилл, — голос Николая как ушат холодной воды. — Ты в порядке?
— Наверное, — тот редкий случай, когда он сам толком не понимает, можно ли назвать такое состояние «в порядке». — Кошмары вернулись.
— А. Ясно. Справился?
Сквозь распахнутое окно тянет гарью — видимо, кто-то поджёг мусорный ящик на улице. Кирилл дергано передвигается, перед глазами мелькают цветные круги. Нащупывает шершавую створку и захлопывает раму, оставляя запах по другую сторону стекла.
— Вполне, — если не считать назойливых воспоминаний о том, что было после нападения теней на особняк родителей.
И какой ты после этого страж?
— Если нужна помощь…
— Николай, — раздражение перевешивает усталость. — Не надо со мной нянчиться. Ты больше не мой якорь*.
Густое молчание повисает на другом конце. Кирилл знает, эти слова Николаю слышать особенно невыносимо.
— Не смею больше мешать.
Раздаются короткие гудки. Губы сухи. Горло саднит так, будто он глотал колючки кактуса.
Кирилл доходит до стола и дрожащими пальцами достаёт из пачки сигарету, подносит скрученную дозу горькости ко рту. Рука нашаривает мягкий картон коробка спичек.
Огонёк сигареты мерцает в темноте комнаты. Тело саднит от жара и колкости огня, который прошёлся с головы до ног и подпалил одежду.
Видимо, он слишком устал и вымотался от работы, от смерти молодых ребят, от атаки теней — и кошмары вернулись. По крайней мере, наяву родители живы. Хотя в этом нет его заслуги.
Для тебя важна только служба.
Царапины на спине саднят и ноют, потревоженные его метаниями. Скорее всего, пора поменять повязки, но, чёрт дери, у него сейчас нет сил даже на это.
Когда перестают дрожать пальцы, Кирилл снимает обожженные обрывки футболки и идёт в душ.
Мир ещё шатается в глазах. Он хватается за деревянные стены, чтобы не споткнуться и не скатиться с широкой лестницы, когда спускается на кухню.
Кирилл бредёт по тёмному дому, больше похожему на заброшенное хранилище вещей. Когда-то он принадлежал его родителям, пока отца по работе не перевели в Англию. Они с матерью забрали все вещи, оставив сыну, который вернулся однажды на каникулы, голые стены. Даже в маминой оранжерее стояли лишь пустые горшки.
Он, конечно, сделал вид, что ему плевать. На самом деле он ощущал себя выкинутым из их жизни, потому что отец так и не смирился с его решением стать стражем.
По огромным панорамным окнам кухни стучит осенний дождь, и его стылость холодит кожу, когда Кирилл, зажав сигарету зубами, встаёт на стул и приоткрывает фрамугу на самом верху.
Наверное, надо заварить одну из тех настоек, которые советуют лекари Службы. Их глаза сочатся сочувствием, от которого хочется увернуться. Он — страж. И не питает иллюзий о том, какая это работа. Сгорать — так в пепел. Сражаться — так до шаткости ног.
В три часа ночи одиночество кажется тяжёлой данностью. Он привык справляться с ним, растворяя его в пламени своей магии, в чае Саши и Сюзанны, в цифрах и словах отчётов, в рутине дней. Но этого так ничтожно мало, когда он на грани того, чтобы сгореть.
Тебя не было рядом! Ты предал семью, Кирилл.
Вокруг Кирилла вьются тени, тычутся в руки, когда он достаёт из шкафа тяжёлую керамическую турку. Невесомые отголоски мира по другую сторону, совсем безобидные и ласковые. Газовая плита вспыхивает гудящим синим пламенем. Кирилл надеется, что пронзительная крепость кофе смоет гарь внутри.
