— Поднимайся, — гигантская тень склонилась над Эваном, так что низкий голос зазвучал практически над самым его ухом. Юноша вздрогнул и рефлекторно вжался в стену, чем вызвал едкий смешок стражника. Лицо запылало пуще прежнего. Этот выродок явно испытывал наслаждение от своей должности.
— Ну, хватит. Поднимайся, я сказал!
Эван и сам не понял, как вдруг резко оказался на полу. Спина стукнулась о железную ножку койки, и юноша шумно выдохнул, морщась от боли, от которой перед глазами сразу же заплясали разноцветные круги. Опомниться ему не дали — тяжелая рука в латной перчатке подхватила тощее тело за шкирку и, легко приподняв его над землей, потащила к выходу. Эван замахал ногами, пытаясь сопротивляться, когда второй часовой крепко сжал его локоть. Юноша зашипел и дернулся, но больше вырваться не пытался. Тем более что, судя по всему, эти двое в доспехах явно не поиграть сюда пришли. Иначе бы поволокли его дальше по коридору? Впрочем, кто знает, — может, они удумали спустить свою жертву в погреб, чтобы ее криков уж точно никто не услышал? Эван знал, что такое практикуется. Его прежний сосед по камере часто пропадал, а возвращался только утром с изрядно побитой физиономией. Хотя он-то, в отличие от Эвана, тихим не был и любил доводить тюремщиков и тем самым нарываться на неприятности.
Замелькали бесчисленные решетки, узкие лестничные ступени и тяжелые дубовые двери — очевидно, его волокли в другую часть здания, явно не предназначенную для узников. Эван напряг память, пытаясь воспроизвести в голове тот день, когда он впервые оказался в темнице. Но, как назло, в мыслях было пусто, а от злополучного ареста остались лишь воспоминания о вломившемся в его дом конвое стражников, болезненной хватке цепей и отвратительном запахе в камере, к которому даже с течением долгого времени привыкнуть крайне трудно. Но ситуация прояснилась сама, когда его впихнули в одну из комнат и грубо усадили на стул. Эван не успел опомниться, как на его запястьях сомкнулись железные челюсти кандалов, а стражи, выполнив свой долг, поспешили удалиться, не преминув напоследок презрительно хмыкнуть и обменяться смеющимися взглядами. Эван криво усмехнулся и повернул голову, рассматривая ничем не примечательный зал, в который его привели. Судя по широкому грубо сколоченному деревянному столу и табурету напротив него, это была переговорная. Вот только непонятно, чего ради, собственно, юноша здесь должен сидеть. Он опустил взгляд на скованные руки и осторожно попытался высвободить одну кисть, хотя понимал, что это бесполезно. Обычно с заключенными хотели пообщаться только в одном случае — когда от них требовались важные и редкие сведения. И, уже в зависимости от поведения преступника и его готовности помогать, его либо пытали, либо обещали скостить срок. Подобная мысль не утешала. Еще и потому, что Эван никакой бесценной информацией не обладал, — ему просто не повезло оказаться за решеткой. Однако уже воспарившая душа отказывалась прогонять беспочвенную надежду. Может, его всё-таки хотят отпустить? Интересно, сколько уже времени он провел в темнице? Может, заключение подошло к концу? Дни на каторге, темные и однообразные, сливаются в один, длинный и нескончаемый. Эван засыпал и просыпался в узкой темной комнатке без окон и светильников, послушно пил сырую воду и ел то сероватое варево, которое приносили дежурные и которое тошнотворно отдавало помоями. Поначалу, правда, было веселее, потому что рядом находился сокамерник. Эвана он больше раздражал своим присутствием, чем радовал, однако за его глупой болтовней время, казалось, текло хоть немного быстрее. А потом и этого его лишили, оставив в одиночестве разглядывать неровные плиты собственной клетки и от скуки считать шаги прохаживающихся тюремщиков. Была бы у его конвоиров хотя бы сторожевая собака, со слепой преданностью семенившая за своими неотесанными хозяевами, Эван уже было бы не так одиноко. Животных он любил больше, нежели людей, — с последними ему отчего-то всегда приходилось не в пример сложнее.
