Криво улыбнувшись, Ланселет принял чашу из ее рук.
— Твои настойки и впрямь снимают жар, родственница, но — бр-р-р! Вкус у них…
— А ну, пей без разговоров! — рассмеялась Моргейна. — Артур отдал тебя в мое распоряжение — пока не поправишься…
— Ага, и, конечно же, если я откажусь, ты меня поколотишь и отправишь спать без ужина, а если я выпью лекарство, как хороший мальчик, меня поцелуют и угостят медовым пирогом, — съязвил Ланселет.
— Медового пирога тебе пока нельзя, обойдешься и вкусной кашкой-размазней, — прыснула Моргейна. — Но если ты все-таки выпьешь настойку, я поцелую тебя на ночь, а медовый пирог испеку, когда ты поправишься.
— Да, матушка, — отвечал Ланселет, наморщив нос. Гвенвифар видела: шутка Моргейне не по душе; но как только больной осушил чашу, молодая женщина склонилась над ним, легонько поцеловала в лоб и подоткнула ему одеяло — ни дать ни взять мать, укладывающая ребенка в колыбельку. — Ну вот, хороший ты мой мальчик, засыпай теперь, — смеясь, промолвила она, однако в смехе ее звучала горечь.
Когда за Моргейной закрылась дверь, Гвенвифар подошла к кровати больного.
— Она права, дорогой мой; тебе нужно выспаться хорошенько.
— Моргейна всегда права, и до чего же мне это осточертело, — в сердцах отозвался Ланселет. — Посиди со мной немного, любимая моя…
Нечасто осмеливался он так обращаться к своей королеве; однако Гвенвифар присела на край постели и позволила больному завладеть своей рукой. Очень скоро Ланселет заставил ее улечься рядом с собою и поцеловал; вытянувшись на самом краешке кровати, Гвенвифар позволяла целовать себя снова и снова; но спустя какое-то время Ланселет устало вздохнул и, не протестуя, дал ей подняться.
— Любимая моя, ненаглядная, так дальше продолжаться не может. Дозволь мне уехать от двора.
— Куда же? Гоняться за ненаглядным Пелиноровым драконом? А чем же тогда Пелинор станет развлекаться на старости лет? Он же охоту просто обожает, — отшутилась Гвенвифар, хотя сердце ее сжалось от боли.
Ланселет схватил ее за плечи и вновь уложил рядом с собою.
— Нет, не шути так, Гвен… ты знаешь, и я знаю, и Господь помоги нам обоим, думается мне, что знает и Артур: я никого не любил, кроме тебя, с тех самых пор, как впервые увидел тебя в доме твоего отца, — и никого другого вовеки не полюблю. А если надеюсь я сохранить верность королю своему и другу, тогда должно мне уехать от двора и никогда больше тебя не видеть…
— Если ты считаешь, что в том твой долг, я не стану тебя удерживать, — промолвила Гвенвифар.
— А я ведь уже уезжал прежде, — исступленно выкрикнул он. — Всякий раз, когда я отправлялся на войну, некая часть меня мечтала, чтобы я погиб от руки саксов и не возвращался более к безнадежной любви — прости меня Господи, порою я ненавидел своего короля, — а ведь я клялся любить его и служить ему верой и правдой! — а в следующий миг думал, что ни одной женщине не удастся разорвать нашу дружбу, и я давал слово не думать о тебе иначе, как о супруге моего сюзерена. Но ныне войны закончились, и вынужден я сидеть здесь целыми днями и глядеть на тебя рядом с ним, восседающим на высоком троне, и представлять тебя в его постели, женой счастливой и довольной…
— С чего ты взял, что я более счастлива и более довольна, чем ты? — дрожащим голосом осведомилась Гвенвифар. — По крайней мере, тебе дано выбирать, ехать тебе или задержаться, а меня вручили Артуру, даже не спросив, хочу я того или нет! И не могу я взять и уехать от двора, если происходящее мне не по душе, но должна оставаться здесь, в стенах крепости, и выполнять то, чего от меня ждут… если надо тебе уехать, я не могу сказать: «Останься!» — а если ты останешься, не могу потребовать: «Уезжай!» Ты по крайней мере, свободен оставаться или покинуть нас, в зависимости от того, что сделает тебя счастливее!
— Ты думаешь, для меня речь идет о счастье, неважно, остаюсь я или уезжаю? — вопросил Ланселет, и на мгновение Гвенвифар показалось, что он того и гляди разрыдается. Но вот рыцарь овладел собою. — Любимая, так что же мне делать? Господь меня сохрани причинять тебе новые горести! Если я уеду от двора, тогда долг твой окажется прост и ясен: быть хорошей женой Артуру, не более, но и не менее. А если я останусь… — Он умолк на полуслове.
— Если ты считаешь, что долг твой призывает тебя прочь, — промолвила она, — тогда уезжай. — И по лицу ее, затуманивая взор, хлынули слезы.
— Гвенвифар… — проговорил рыцарь, и голос его прозвучал так напряженно, словно он только что получил смертельную рану. Ланселет так редко называл ее полным именем; он всегда обращался к ней «моя госпожа» или «моя королева», а если в шутку — то просто Гвен. И теперь, услышав свое имя из его уст, королева подумала, что в жизни не внимала музыке слаще. — Гвенвифар, отчего ты плачешь?
Вот теперь ей придется солгать, и солгать умело, ибо честь не позволяет сказать ему правду.
— Потому что… — начала она, и умолкла, и сдавленно докончила: — Потому что я не знаю, как мне жить, если ты уедешь прочь.
Ланселет судорожно сглотнул и сжал ее руки в своих.
