Брюнинг в ответ заявлял, что «план Юнга не является соглашением равных партнеров. Мы вынуждены уступить диктату»{733}. Так, в январе 1932 г. когда Брюнинг уведомил британское правительство об отказе германского правительства возобновить выплату репараций, парижские газеты затопила волна раздражения. Лаваль был вынужден уйти в отставку. Новый французский кабинет заговорил значительно более резким тоном:
Британский посол Г. Рэмболд считал, что последним камнем в судьбе Брюнинга стал план «переселения на земли разорившихся восточнопрусских поместий 600 000 безработных, т.е. 10% от их пикового значения. «Учитывая малое плодородие почвы на этих территориях, он должен был выделить каждому переселенцу около 60 акров земли» или всего 36 млн. акров. «Тысячи семей, на протяжении столетий считавших эти территории своим домом, приходили в отчаяние от своей возможной будущей судьбы…»{736}. Сам Брюнинг полагал, что стал жертвой пропаганды и демагогической агитации:
Так или иначе, 30 мая 1932 г. Гинденбург отправил правительство Брюнинга в отставку. «В этот день Гинденбург принял Гитлера. Отменяется запрет СА…, — но суть не в том, отмечает Геббельс, — рейхстаг будет распущен. Это главное»{738}.
Парламентские методы уже не могли обеспечить победу ответственного большинства или создать работоспособную коалицию. «Судьба демократической (германской государственной партии) партии стала пугающим показателем направления, в котором движется общественное мнение…, — отмечал Ф. Папен. — Теперь, когда формы демократической жизни быстро приближались к банкротству, количество членов демократической партии в парламенте сократилось до нескольких депутатов… Ничто другое не демонстрировало столь явно провал веймарской демократии, как три последних трагических года существования этой партии, когда четыре ее представителя оставшиеся в парламенте, голосовали за гитлеровский закон об особых полномочиях»{739}. Шрайбер, представитель партии центра, тогда заявлял:
Но пока Гинденбург еще сопротивлялся и воспользовался своим правом назначения канцлера, тем самым превращая Германию в президентскую республику. Новым канцлером стал Ф. фон Папен, пользовавшийся доверием банков и биржи, широкой части промышленников и имперского сельскохозяйственного объединения. Он хоть и принадлежал к партии католического центра[96], однако позиционировал себя как канцлера, стоящего вне партий. Папен по его словам придерживался политики «просвещенного консерватизма»{741}. Папен объяснял, что он понимал под истинно консервативными убеждениями: «Наши убеждения требуют, чтобы государство строилось на базе крепкой власти»{742}.
Министры его правительства «принадлежали людям исключительно консервативных убеждений, не связанных с политикой»{743}. Правительство, придерживающееся консервативных взглядов, по словам самого Ф. Папена, «было создано для того,
