Тора перебирает весенний букет: укроп, лук, кинзу, шпинат и щавель. После долгой зимы насыщенный зеленый цвет радует глаз. Она нарезает зелень, добавляет натертый белый сыр, солит, перчит, перемешивает – начинка для лепешек готова. Осталось замесить тесто, разделить на кусочки и раскатать тонкими кругами на обсыпанной мукой столешнице.
Тора еще не оправилась после потери мамы, тети Наиды, она старается улыбаться, но мы чувствуем, как это ей тяжело. Бабушка то и дело ласково ее касается. «Какое же благословение, что у моей сестры, да упокоит Господь ее душу, такая чудесная девочка. Ты выросла красивой и чуткой.
Уверена, Наида сейчас с нами. Она обязательно добавила бы в начинку для лепешек немного жареного лука. А еще сообщила бы, что сорт фасоли для чыхыртмы называется романо». Тора грустно кивает, а потом поворачивается ко мне: «Сбегаешь за луком на кухню, малыш?» Хати уходит мыть кухонную доску. Бабушка закидывает к фасоли помидорные кубики.
…Никто, кроме меня, тети Торы и ее дочерей, не захотел на море. Все ели, пили, пели за столом. Наевшийся баранины Гоша похрапывал на пороге. «Какое море, Амир? – Дедушка разливал по бокалам домашнее вино; он любил, когда на даче было многолюдно, “значит, дом живет”. – Растрясти съеденное? Нет уж, мы лучше посидим за вином, а вы идите. Оденьтесь теплее и будьте осторожны. Ты за главного! Чтобы в семь ноль-ноль были дома».
Я кивнул, сложил в пакет мясные кости – живущим на берегу бездомным собакам. Сейчас не сезон, дачи пустуют, им голодно.
У тети Торы была не совсем восточная внешность – светлая кожа, голубые глаза, густые русые волосы, которые она стягивала платком. Бабушка тревожилась, что племянница худовата; впрочем, бабушка считала, что всем женщинам без пышных форм нужно срочно прибавить веса.
Тетя была небыстрой, молчаливой, но трудолюбивой и верной слову. Она окончила Педагогический институт, но нигде не работала – муж запретил.
Приближаемся к берегу. Девочки убежали вперед, мы с тетей идем медленно, ноги в кедах проваливаются в мокрый песок. Еще немного, и по нему нельзя будет пройти босиком, только в сланцах.
Садимся на выкинутое морем бревно; от соли оно посерело и в трещинах, в которых поселились ракушки с водорослями. К вечеру ветер усилился, на берегу он сильнее, чем во дворе. Вода потемнела, стала угрюмо-синей, к ней не хочется подходить.
Тетя Тора снимает платок, ветер развевает волосы. «Помню, как мы с мамой приходили на этот берег поздней осенью. Мама рисовала – об этом мало кто знал – простым карандашом на белых листах блокнота. Она говорила, что хочет изображать только осеннее море, оно прямолинейное, настоящее.
Пока она рисовала, я собирала ракушки, выдувала из них песок, набивала ими карманы пальто. Счастливые моменты и моей, и маминой жизни. Приезжай к нам, покажу тебе рисунки». Я молча киваю ей, чувствую, что она хочет сказать что-то еще.
«Сейчас Аян, моя младшая, рисует. Представляешь, так же, как ее бабушка, карандашом в блокноте. Я не рассказывала и не показывала ей мамин блокнот, прячу в тайном месте. Представляешь, впервые свои рисунки Аян показала мне за день до смерти мамы. Как же удивительна жизнь, нам не разгадать ее тайн».
Нахожу в песке ракушку, вытряхиваю из нее песок, протягиваю тете. «Может, и не надо ничего разгадывать? Достаточно чувствовать». Тетя улыбается, ерошит мне волосы. «Как хорошо, что мы тут, что мы живем. Так ведь, Амир?» Соглашаюсь. Девочки замерзли, бегут к нам.
Из-за соломенных стен заброшенного кафе вылезают три щенка, машут нам хвостиками. Будем их кормить.
…После застолья в город никто не поехал, дедушка уговорил гостей переночевать у нас. Я обрадовался – люблю, когда дома много людей, еще больше люблю засыпать под беседы взрослых.
Всех детей уложили в родительской спальне, одно из окон которой выходило на веранду. Бабушка на ночь приоткрыла форточку, и в комнату проникали голоса и свет покачивающейся на ветру лампы. Али и девчонки сопели, а я прислушивался к разговорам. По телу разливалась теплая спокойная радость.
Судя по треску горящих дров, на веранде разожгли огонь. Слышу маму. «…Кино буквально заряжает верой в то, что все случайности не случайны. Работой оператора (там вроде Расим Исмаилов) можно любоваться отдельно – с такой любовью сделаны крупные планы, тени, глубина. Смотреть – огромное удовольствие». Хати продолжает. «А вы видели очереди в кинотеатрах? Тяга людей к искусству и искусства к людям».
Голоса отдалялись, веки наливались тяжестью, я провалился в сон.
