Когда я не хотел ложиться спать, мама пропевала мне это четверостишие. «Ну, ма-а-ам. Утром не так интересно, как ночью. Можно я еще побуду?» Мама оставалась непоколебимой. «Амир, ты же помнишь наш уговор: в десять быть в постели. Утром в школу. На каникулах или в выходные можно попозже».
Али к десяти уходил спать сам, я же сопротивлялся до последнего. В конечном счете все равно приходилось чистить зубы, надевать пижаму и ложиться в кровать. Поцеловав нас, мама выключала свет, выходила из комнаты. С полчаса я притворялся спящим, знал, что мама заглянет еще раз. После ее второго прихода минут десять лежал, потом вскакивал, раздвигал занавески, залезал на подоконник и наблюдал за ночным городом.
По ночной Коммунистической проезжали редкие машины. Я пытался рассмотреть пассажиров, но, кроме размытых очертаний, ничего не было видно. Куда они едут в такое время? По домам или на работу? Может, кто-то спешит в аэропорт, откуда самолет увезет его в Москву; туда, где, по папиным рассказам, в любую пору холоднее, чем у нас, где зимой над городом висит свинцовое небо, тогда как у нас почти всегда солнечно.
Не знаю, как в Москве на самом деле, пока там не бывал, но зиму я люблю больше осени, весны и даже лета. В ней особенная тишина. Мир замедляется, и можно увидеть, услышать больше обычного.
Зима – неторопливый танец с плавными движениями. Как танец снежинок, которые редки на юге. Вместо них проказничает ледяной ветер, вздымающий сухие листья, хвосты уличных котов и шарфы прохожих. Поэтому, как только мы приходим с зимней улицы, бабушка отогревает нас чаем с кизиловым вареньем или заваренным шиповником с сахаром.
…За дверью детской совсем тихо, видимо, все ушли спать. Из мыслей о предстоящей зиме возвращаюсь в нынешнюю весну, слезаю с подоконника, задвигаю занавесь и ложусь в кровать. Вечером радио сообщило, что завтра плюс двадцать, мама предложила после школы погулять в Английском парке. «Оттуда спустимся на фуникулере к бульвару, поедим мороженого. Как вам идея?» Мы обрадовались. С мыслями о фуникулере я закрыл глаза, в этот раз по-настоящему.
…«Добрый день, Майор Рафаилович!» Мама приветствует мужчину в коричневом костюме, у него строгий взгляд, аккуратно подстриженные темные волосы и крупные уши – их я заметил первыми. «Добрый день», – отвечает он без улыбки и, сжимая под мышкой кожаный портфель, идет дальше. Мама смотрит, как он, перейдя на другую сторону улицы, спускается к площади Фонтанов. «Талантливейший человек. Майор Рафаилович Бреннер, пианист, педагог».
Проходим мимо Филармонии, оклеенной афишами с темнокожим трубачом. «Интересно, куда он так спешит?», – спрашиваю маму. «Скорее всего, в консерваторию, сынок, Майор Рафаилович там преподает. А спешит, потому что он человек строгого расписания. Урок ровно сорок пять минут, ни минутой меньше или больше. Кто опоздал, тот остался в коридоре».
После встречи с Бреннером мама улыбается, словно вернулась туда, где мир творился иначе, не как сейчас. Пока мы шли до Английского парка, она рассказала историю, которую мы раньше не слышали.
Оказывается, дедушка очень хотел, чтобы мама стала пианисткой. В день бабушкиной выписки из роддома он купил коричневое пианино «Беларусь». Интерес к музыке у мамы был с детства, и в шесть она поступила в музыкальную школу.
«Я звучала технически хорошо, но без изюминки. Пальцы исполняли, а не играли. Нина Давидовна, педагог, поддерживала меня, говорила, что талант плотно связан с трудолюбием, упорством, а эти качества у меня есть.
Я взрослела и отдалялась от пианино, клавиши перестали меня увлекать. Знаете, мальчики, мне посчастливилось признаться себе в том, что я занимаюсь не своим делом. Это многого стоит. Не жалею о тех годах в музыке. Ха-ха, как же красиво звучит – годы музыки… Без этого опыта я не нащупала бы свое – медицину. А музыка… она со мной, я ее чувствую, и это счастье. Кстати, инструмент мы с папой подарили соседской девочке, она сейчас популярная пианистка».
…Из верхней части города, где располагался Английский парк, открывался чудесный вид на море. Хотелось замереть и долго смотреть, как цвет воды меняется под лучами весеннего солнца. У нашего города – форма амфитеатра, в этом его уникальность.
Пока мы носились по аллеям, мама сидела на скамейке, с которой нас хорошо было видно, читала. Временами поднимала голову, находила нас взглядом и возвращалась к истории. Рядом с ней лежала авоська, в ней бутылка воды, складные пластиковые стаканчики, три яблока.
Али встретил Мишу Фомиля, он учился в параллельном классе, жил в Старом городе на улице Менжинского (я запомнил табличку с фамилией на стене их дома). Прошлым летом мы вместе катались на велосипедах, но общаться с Мишей было неинтересно – хвастун редкостный. Видимо, Али это не раздражало. Я отхожу от них (они даже не заметили), прибегаю к маме, подсаживаюсь к ней, беру яблоко. Ветер заигрывает со страницами маминой книги. Читаю имя на обложке: Эльчин.
– Интересная?
