«Ей-богу, не погода, а истеричка, – возмущалась бабушка, доставая с антресолей теплые одеяла. – Похожа на Ругию, смотрительницу “Инжирной”, она каждую электричку встречала так, будто на нас летел метеорит. Носилась со свистком по перрону, отгоняла пассажиров подальше от края, бранила тех, кто перевозил цыплят в клетке или котят в корзине. Еще немного, и ей бы повыдирали волосы, она вовремя уволилась. Я бы отшлепала и нашу Повелительницу погод за сорванное бабье лето».
Выходки Повелительницы погод смягчало море – посмотришь на него, и никакая погода не кажется плохой. Море умиротворяет.
Папа называл Каспий добродушным, даже несмотря на то, что его измучили добычей нефти. «Теперь, когда мы научились летать по воздуху, как птицы, плавать под водой, как рыбы, нам не хватает одного: научиться жить на земле, как люди».
Папа грустил. Поздно приходил с работы, за ужином мало ел, часто выходил на балкон покурить, сутулился. Вечерами сидел над чертежами, виртуозно орудуя карандашом и линейкой, словно там, в мире фигур и линий, ему все понятнее, чем тут, с нами. С нами? Неужели мы огорчали папу?
Со дня их с мамой ссоры прошло немало времени – они разговаривали как обычно, спали в одной комнате, вечерами выходили на набережную. «У них все хорошо, не видишь? Если мы много будем думать о плохом, его станет больше», – бубнил брат с набитым ртом, уплетая котлету c макаронами и уже протягивая руку к моей порции.
Когда бабушка приносила после ужина на кухню посуду, тарелку отца я узнавал сразу – на ней оставалась еда.
Глубоко-глубоко внутри я чувствовал, что между папой и мамой не все как прежде. Могучий платан дал трещину, но пока держался силой корней. Если же северный ветер усиливался, трещина ширилась.
Я старался избегать мыслей о пораженном дереве, переключал внимание на цветущие белые олеандры, любовался ими, хотя помнил, что там, за красивыми кустами, подстерегает беда. Я не знал, как помочь, платан был больше моих возможностей.
В воскресенье мы с папой проснулись раньше всех. Мы вдвоем на кухне, на плите закипает чайник. Папа нарезает батон на деревянной доске. Оказывается, он проснулся еще раньше меня, побрился, принял душ, намазался одеколоном, надел свежую рубашку. «Сегодня с дядей Аликом, моим одноклассником, едем на остров Артем. Он оттуда, хотя сейчас живет недалеко от нас, на Полухина. Давно я не был на Артеме… Поедем на его машине, поедим рыбы».
Говоря о грядущем путешествии, папа улыбнулся. И песню запел, полушепотом. «Нет мудрее и прекрасней средства от тревог, чем ночная песня шин. Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог штопаем ранения души…», – он резко себя оборвал. «Хочешь с нами? Через двадцать минут дядя Алик будет внизу, успеешь собраться?» Я откусил хлеба с маслом и колбасой и ринулся одеваться.
Сижу один на широченном заднем сиденье «Волги». Не машина, а корабль! Папа впереди рассказывает дяде Алику, как в детстве ездил с отцом на безлюдный скалистый пляж поселка Дюбенди, в двух километрах от Артема; там кристально чистая вода и много ужей.
Приподнимаюсь, обхватываю руками изголовье отцовского сиденья (оно уже пахнет его одеколоном), хочу поймать каждое папино слово, но мешает ветер из открытых окон: он так сильно задувает в салон, что папа снимает очки и прячет их в нагрудный карман.
Когда мы выходили из дома, лил дождь, но на выезде из города погода вдруг прояснилась. Везенье! Бабушка назвала бы это благословением. Прикрываю глаза, папа оборачивается и решает, что я задремал. «Амир рано проснулся, не выспался… Эх, вот смотрю вокруг, Алик, и понимаю, как люблю Апшерон. Земля соленая, нет лесов, до сих пор отсутствует водопровод и канализация, вместо них колодцы с выгребными ямами. Есть проблемы с вывозом мусора… Кому-то эти пейзажи могут показаться тоскливыми… Не знаю… Мне тут хорошо, как нигде. За прошлый год раз двадцать отправляли в командировки по регионам, дороги вдоль гор жуткие, а я еду и думаю: не умереть бы вдали от Апшерона».
Дядя Алик кивает седой головой и показывает на маяк, проглядывающий на горизонте. «Люди боятся говорить о смерти, как о чем-то страшном, хотя смерть – часть нашей истории. Думаю, не менее интересная, чем жизнь… В следующий раз съездим к маяку».
Меня обдувает ветер, голоса старших доносятся обрывками, мне хорошо. Люблю дороги. Вспоминаю брата – надо было его разбудить, взять с нами. Но искренним ли было мое желание? Мне всегда хотелось быть с папой вдвоем, будто другие члены семьи прерывали важное – доступ к миру, где только я, папа и море.
Все истории, которые рождались во мне, на самом деле я рассказывал отцу. Мама, бабушка, деда, брат тоже мне близки, но внутри себя я именно с папой.
