Ещё в отделе была менеджер Аня. Статная особа с выдающимися формами. Вернее, её формы всё пытались выдаться, но их сдерживала одежда, которая, мне казалось, вот-вот треснет. Аня не делала исходящих звонков и имела самые большие премии, хотя и работала немногим больше моего. Это чудесное чудо её запредельных премий заключалось в системе работы отдела продаж фирмы. Все входящие запросы – а любой опытный менеджер вам подтвердит, что там самый Клондайк, – принимала секретарша Андрея Маргарита. В её обязанности входило, посоветовавшись с Андреем, передать запрос в работу кому-то из продавцов. Всё самое богатое всегда отходило Ане. Это Андрей с ней так расплачивался. Не скажу за что. Все об этом знали. Андрей, видимо не знал, что все это знают, и часто ставил Аню нам в пример. Вот, мол, вы, нерадивые такие, учитесь, мол, работает всего ничего, а лучше всех. При этом ни Аня, ни Андрей не краснели.
Расплачивался Андрей с ней, если покопаться в арифметике, из нашего кармана, из кармана остальных менеджеров. Такие звонки должны честно распределяться. Но мне, например, и тому с кислыми щами, не доставалось вообще ничего. Но я не умею долго расстраиваться. Собственно, я перестаю расстраиваться ещё до того, как думаю, а не начать ли мне расстраиваться.
Атомные станции, как я уже сказал, у меня уже закончились, и мне руководство придумало другое направление обзвона – все остальные станции. Тепловые, гидро и всё в таком электрическом духе. Они же не атомные, а вдруг там требования пожиже, вдруг там нахрапом. Это ж если там выгорит хоть один договор – это вам не потёкший фланец в курятнике совхоза имени Пржевальского, там многие миллионы могут быть. Андрей так же переживал, бегал туда-сюда, задавал свои вопросы и уже в открытую пощипывал Аню за её трескающийся от налива, спелый зад. А ситуация меж тем на этих станциях была очень похожа на те. Секретарши полояльнее да у чиновников из закупок пиджаки попроще. Ну мне так виделось про пиджаки.
Пробиться к тем, кто у них решает, было проще. Во всём остальном – то же самое. То есть продаж у меня так и не намечалось. А с той поры как я пришёл, прошло уже четыре месяца. Тот, что пришёл на месяц раньше меня, уволился. Он так убедительно грустил, что ему все сопереживали. Включая меня. Всё, что у него наработалось – пару перспектив с возможной реализацией через год или никогда, – передали лучшему менеджеру. А всё остальное могло когда-нибудь вернуться входящим звонком. И если что – то опять понятно кому.
Иногда, устав от однообразия, я себя развлекал. Звонил на ТЭЦ в каком-нибудь Переваловске и, очень чётко представляясь фирмой конкурентов, начинал нести нечто, за что меня, а заодно и фирму-конкурента обязательно должны были возненавидеть. Я им говорил, что все те деньги, что у них есть на балансе, – я же знаю, что с ними делать. Свои знания мы готовы воплотить в жизнь, от чего и нам, и мне лично, и особенно представителю станции будет финансово очень хорошо. Он сможет наконец съездить, куда захочет, и ни в чём не сможет себе отказывать, да и не захочет. Обычно дальше я ничего сказать не успевал. Максимум, что мне ещё говорили, – это уточняли название моей фирмы. Потом бросали трубки.
Я понимал, что всё это бесполезно, что всех конкурентов – а их у нас даже в Питере дикие орды злых монголов – так не выкосить. А если даже и получится, то всё вернётся входящим звонком. Опять понятно кому. И понятно, за чей счёт.
Моё будущее в этой фирме представлялось мне всё менее и менее перспективным. Дима скорее всего и не знал об этом вертепе. А может, и знал. Деньги идут пусть небольшими, но эшелонами. Стоит ли что-то менять?
Вот что мне было делать с этим якутским Андреем, с этим содержателем личного эротического дацана? Этот вечный хитрый прищур его миндалевидных глаз меня бесил, как сантехника – финские унитазы, которые, как известно, никогда не ломаются.
Надоели они мне через полгода уже совсем сильно, и я придумал им месть рассерженного каракурта, которому наступили на лапу.
