Каюсь, эту сцену я подсмотрел у классика, но на то он и классик, что всё работает в любое время. Малобюджетные актёры – а в моём окружении таких хватает, мне кажется, что я бы и сам мог подрабатывать малобюджетным актёром, – падки на несложную работу за хорошие деньги. Мне не составило труда объяснить одному своему такому знакомому, что нужно делать и что говорить. Мы сняли офис с приличной мебелью за наличные на несколько дней, повесили на стены огромный флаг и пару портретов с важными в нашем деле лицами. Знакомый мой, когда не пил хотя бы неделю, имел вид наиважнейший, его словам хотелось верить. И бас. Нижайший, проникающий в пульсирующие сразу жилы бас. Через несколько дней, когда я в режиме строжайшей секретности привёз Андрея в известный мне офис, нам выделили целую минуту. Знакомый мой своим басом сказал изрядно испугавшемуся Андрею, что он подтверждает слова Вадима, всё, мол, так и есть. Роль исполнена, занавес, овации, цветы и весёлое море поклонниц звонко хлюпает о борта моей души. А сказал-то я давеча Андрею вот что. Удалось, мол, мне путём не могу сказать каких усилий через родственников и их знакомых в консерватории выйти на одного высокопоставленного представителя правительства, он-то и курирует ряд атомных станций на предмет соблюдения мер радиационной безопасности. Тот за определённую сумму готов помочь взять большой тендер на всё что ни попадя, если мы гарантируем качество товара. А я ему гарантировал, ой как я ему гарантировал убедительно, что ты.
Я блефовал. Но Андрей, эротоман и бездельник, видимо, представляя, как долго из-за этой удачной сделки Аня и все, кто на неё похожи, будут его любить, согласился. Деньги были переданы. Большую часть я отдал своему знакомому, я не жадный.
Вскоре я ушёл. Этот высокопоставленный знакомый моих консерваторских родственников, куратор по радиационной безопасности, перестал брать трубку. Я совсем не смог его найти. И не в силах вынести такое несчастье я написал заявление. Какое горе, какое горе!
Затем у меня случился период, когда я ничего не продавал. Вообще это довольно спорный вопрос – о продажах. Вот, положим, сталевар. Он продаёт своё время и труд, он льёт свой личный пот у мартеновской печи. Значит, он продавец. Не активный, согласен. Это ему предложили продать, и он согласился. Значит, мы все и всегда – продавцы. Тогда выходит, в начале я должен был написать так: затем в моей жизни наступил период, когда я работал пассивным продавцом.
Тьфу, ересь какая.
Одним словом, в стране наступил экономический кризис и найти работу нормального, не пассивного менеджера стало проблематично. Менеджер в подобных кризисных ситуациях всегда и везде – первая фигура на заклание. В смысле, на увольнение. Прямо так, в открытую, никто никогда не говорит, но как кризис – порезку штата вечно начинают с нас, с менеджеров. Видимо, руководители фирм думают, что на крайний случай – а это он и есть, кризис же – заказчика найти и переговоры провести смогут и сами. Отчасти это справедливо и как временную меру вполне можно рассматривать. Нужно хорошо понимать, что нашу менеджерскую уникальность в любой момент могут взять под сомнение. Ведь по сути кто мы? Ни пилить, ни строить, а поболтать – золотые руки. Я имею в виду, что мы сами, менеджеры, конечно, верим в свою уникальность, считаем себя мастерами ладного слова и переговорной эквилибристики. Наши слова – в нашем же понимании – не просто звучат, как у всех, а слагаются в мощный спиричуэлз, духовную песню американских негров. Это нам так кажется. Но также кажется практически всем. Особенно на личных кухнях и в тёплых туалетах. Так-то почти всегда язык у тех, других, уютно располагается в самых тёмных ложбинах собственного тела, и слушать многих без переводчика невозможно. Но какая разница, где у них там что находится, – каждый сам себя считает Диогеном. Поэтому чуть что – сразу жертвуют именно менеджерами.
Умение говорить – оно, как творчество, полно субъективизма. Муза к кому-то нисходит, кого-то озаряет, а кому-то вообще кажется, что эта самая муза столь мала размерами и значением по сравнению с ним самим, что какая разница, где она там. Он сам к ней нисходит, к той музе.
