Твари Господни полностью

«А ведь я тогда вспомнил именно о ней…» — факт был, что и говорить, примечательный. И, как оказалось, Кайданов был рад — насколько он вообще мог сейчас испытывать эмоции — что мимолетная эта мысль, возникшая тогда в его разгромленной «откатом» голове, никуда не исчезла, не пропала, как случается, порой, даже с самыми важными и не случайными мыслями, не забылась. Получалось, что в самый последний свой час, а Кайданов тогда и впрямь считал, вернее, совершенно по-звериному чувствовал, что час именно последний, вспомнил он только Викки. К ней, ради нее — так он понимал теперь свои тогдашние мотивы — а не ради собственного спасения, собирался идти в полумертвом состоянии через весь Мюнхен. Что это могло означать, Кайданов догадывался. Не мальчик. И открытие это его удивило, но не настолько, чтобы он потерял нить рассуждений. Оставалось решить, что со всем этим теперь делать. Впрочем, от трудных вопросов Кайданов давно уже не уходил, и принимать быстрые решения научился тоже. Жизнь, как говорил кто-то из советских классиков, великая школа.

— Есть разница, — сказал он, хотя, видит бог, решение продолжать разговор далось ему непросто. — Есть. Ты ведь настояла на том, чтобы ехать со мной. Ты что-то почувствовала?

— А ты думал, что я ничего не чувствую? — вот теперь она действительно скривила губы в усмешке, и усмешка эта сказала Кайданову о многом. В том числе, и о таком, что узнать о себе оказалось крайне неприятно.

— Думал, — признался Герман, ощутивший вдруг невозможность не только лгать, но и просто обходить трудные вопросы.

Викки посмотрела на него внимательно — он даже в полумраке увидел ее глаза и оценил их выражение, впервые в жизни увидев, какой она, оказывается, может быть — и неожиданно кивнула.

— Так, — сказала она тихо. — Полагал… Может быть, я и сама в этом виновата. Ты же знаешь, я «тень», меня прочесть, если я этого не хочу, не может никто.

«Если не хочет…А я? Я-то хотел?»

— А почему ты не хотела? — вообще-то вопрос был лишний. Ответ на него Кайданов уже знал, или думал, что знает. Но все-таки спросил.

— Я думала, тебе это не нужно.

Ну что ж, она сказала правду.

«Не было нужно, вот в чем дело».

— Значит, виноват я, а не ты, — сказал он после паузы, принимая правду такой, какая есть. — Мне это действительно не было нужно.

— Не было?

— Да, — подтвердил он, поражаясь тому, что делает.

«Господи, что я творю?!» — но о сделанном сожалеть было поздно, потому что слово прозвучало, и бога он, по-видимому, вспомнил неслучайно.

«Бог есть любовь… А если в сердце не осталось ничего кроме ненависти, то, причем здесь бог?»

— А теперь?

— Когда я очнулся там, на улице, — говорить об этом было трудно, но и не говорить нельзя. — Когда я там «проснулся»… Я был никакой, Викки. Даже думать связно не мог, но… Единственный человек, о котором я вспомнил, была ты.

Викки выслушала его молча, ничего не спросила и никак его слова не прокомментировала. Она молчала долго. Смотрела на него и молчала. Молчал и он. А что еще он мог сказать?

— Я стала тебя чувствовать семь месяцев назад, — нарушила затянувшееся молчание Викки. — И… Сегодня я почувствовала тебя километров с пяти. Может быть, немного больше. Шла, как по азимуту, даже карту города в уме держала и «видела» все твои перемещения. Когда ты… Я еще в Берлине знала, что здесь что-то не так. Почувствовала опасность. Не хотела, чтобы ты ехал, но тебя ведь не переубедить. Решила, тогда уж вместе… Когда тряхнуло, я выскочила из дома, угнала машину и рванула к тебе. Потом бросила… Ты перемещался так быстро, что я за тобой не успевала. Но я тебя все-таки нашла.

— А живь откуда? — этот вопрос тревожил Кайданова не на шутку. О таком он даже не слышал никогда. Ведь живь всегда приходит с откатом.

— Не знаю, — покачала она головой. — Я и сама не знала, что такое возможно. Но когда увидела тебя, все произошло само собой. Как-то так… Потом поняла, что делаю, но это уже неважно было. Тебе нужна была живь, и я могла ее тебе дать.

— Риск, — сказал он хмуро. — Ты очень рисковала.

— Риск, — согласилась Викки. — Кто-нибудь мог нас засечь, но… Во всяком случае, мы были вместе. Это главное.

— Давай поженимся, — предложил вдруг Кайданов и сам поразился тому, что только что произнес вслух.

— А зачем? — Викки улыбнулась, но это была уже совсем другая улыбка. Такая, какой Кайданов у нее никогда прежде не видел. — Это что-то меняет?

— Для меня, да, — он действительно чувствовал, что самым правильным для них, как это ни странно, будет пожениться.

— Ну и как мы с тобой будем жениться? — спросила она, и он понял, что она права. Дело ведь не в записи, которую сделает какой-нибудь муниципальный чиновник в их фальшивых документах. Но сдаваться Кайданов не привык.

— Я православный, — сказал он и пожал плечами. — Но в СССР это давно уже не факт биографии, хотя при рождении меня, вроде бы, крестили.

В самом деле, союз перед богом ни чем не хуже союза перед властью. А бог по любому знает, кто из них кто.