Словом, к колдовству обращаться опасно, и Ване с Татой особенно. Ведь магия почти как гомеопатия, в ней подобное если не излечивает, то уж точно притягивает подобное. Ефим Борисович не исключал, что своим, по большому счету, праздным интересом к оккультизму привлек к сыну внимание темных сил и невольно послужил первопричиной истории с приворотом и дальнейших несчастий. Нет, хватит, прочь от «нечистого»!
А что дальше от него, чем Святая земля?
Но есть и сугубо материалистический аргумент в пользу поездки: Тату опять донимает по телефону какой-то субъект. Не Майк, но точно из Америки — звонит всегда вечером. Будь он здешний, появился бы в доме. Ох, вечно она подцепит! Умеет слушать, вот к ней и липнут всякие бездельники. Им бы только время отнимать.
Между тем сейчас, как никогда прежде, Тата, сама того не сознавая, готова вернуться к Ване. То есть, принять его обратно. А, неважно! Главное, что сегодня Ефим Борисович явственно ощутил вновь возникшую между ними связь. Он твердо знал, что не мог обмануться, и внутренне дрожал от нетерпения: ну же! Сходитесь. Дайте умереть спокойно.
Но так сказать он не смел. Ему оставалось лишь надеяться, что друзья-знакомые не сочиняют и не преувеличивают про Иерусалим, и съездив туда, Тата поймет, что ей на самом деле важно и нужно. Ведь ни Америка, ни Майк, ни другой «новый американец» не заменят ей Вани, пусть они лучше его в сто раз. Судьба есть судьба.
Лишь бы до Таты это поскорей дошло.
Ефим Борисович встряхнулся, прямее сел в кресле, вновь раскрыл Библию и прочитал: «На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там».
Воображенье легко подхватило его и унесло в далекие, древние дали.
Жаркое солнце на глинобитных стенах, грубые деревянные столы, пыльные ноги в сандалиях из-под длинной одежды. Простое веселье.
«И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них.
Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? Еще не пришел час мой.
Матерь Его сказала служителям: что скажет Он, то сделайте».
Так вот кого распирало от гордости, вдруг сообразил Ефим Борисович. Ну, еще бы — при таком-то сыне.
Протопопов чувствовал себя странно и решительно не понимал, что с ним происходит.
Он сидел дома, по обыкновению в кабинете. Слушал музыку — сын принес новый диск, но не мог сосредоточиться. За окнами висела депрессивная серая мга. К счастью, день, что называется, клонился к вечеру; скоро должно было стемнеть.
«Хоть шторы закрою», — сварливо пробурчал про себя Протопопов. Он страшно не любил делать это раньше времени.
Куда подевались решительность, уверенность в себе, казалось, обретенные навеки? Где весь его фантастический драйв? От разговора с женой он мгновенно превратился в тряпку, в лужу, мокрое место, и, хотя прошло время, собраться, восстановиться не получалось. Понятно, пришлось нелегко: объяснения, нотариус, нервы. Передав жене долю в бизнесе, он, подобно Данко, вырвал из груди свое личное, кровное, драгоценное сердце, но, что поразительно, ни на секунду не воспротивился, не заспорил — подчинился как зомби. Будто кто-то взмахом волшебной палочки парализовал его волю.
А ведь чуть не вчера он, герой-любовник и властелин мира, уверенно заявлял молодой, забеременевшей от него любовнице:
— Не волнуйся, я обо всем позабочусь, — и не то чтобы радовался этой некстати с неба свалившейся беременности, но безусловно гордился: гляньте, еще могу!
Дочку он всегда хотел — кроме шуток. И сразу загорелся надеждой: вдруг повезет? Назову Алевтиной в честь бабушки.
Лео смотрела на него расширенными, испуганными, обращенными внутрь себя глазами. Было видно, что и для нее ребенок — неожиданность, а вовсе не «ход конем».
— Что делать будем? — спросила она, выложив новость. Так, мол, и так, доигрались.
— Как что, рожать и воспитывать! — бодро воскликнул Протопопов, в ту минуту ничего, кроме этой глупой бодрости, не ощущая. Удивительным образом он вернулся лет на тридцать назад и почувствовал себя очень-очень молодым.
Лео взглянула вопросительно: воспитывать? Где, как?
— Деньги, насколько ты понимаешь, не проблема. С женой сегодня же поговорю. — Слова прозвучали буднично, но красиво; строго и по-мужски. Чувствовалось: что этот сильный человек скажет, то и будет. — Не обещаю, что разведусь, по крайней мере, не сразу, в семье, сама понимаешь, не подходящая ситуация, внук крошечный… Но одну тебя не оставлю и ребенка не брошу, не бойся. Сниму вам квартиру побольше, постараюсь как можно чаще бывать. Родишь, няньку найму.
Ему страшно нравилось это произносить; такое кино про мужчину с непростой судьбой, сурового, но надежного и заботливого. Лео от его речей очевидно стало спокойней. Остаток дня они провели в постели, где Протопопов подтвердил свою мужественность и сумел на время забыть обо всем на свете.
