Роман Михайлович Старый калач тертый и, почуяв выгоду, сразу же сменил свое мнение строго на противоположное. Остер для него был куда предпочтительнее, и он тут же уверил меня, что на него можно рассчитывать.
Практически такой же разговор получился у меня и с посланником Ростислава Смоленского, только вместо Остера я посулил Смоленскому князю вернуть ему его же городок Могилев, недавно занятый литовцами. Посол нашел размен приемлемым и пообещал вернуться с решением князя.
Единственный вопрос, который пока не решился — это Киев. Представитель киевского боярства Кучум с первого же знакомства не внушил мне доверия. Слишком уж ушлый и вертлявый! К тому же за ним не просматривалось лучших людей киевских, да и серьезных мотивов идти против своего князя я тоже у него не нашел. Доверять такому человеку как-то рука не поднималась, и потому я решил подождать приезда гостей посолидней.
Вчера как раз прибыл тот, кого я ждал. Киевский боярин Ярим Истомич был мне давно известен тем, что у него к князю Александру имелся свой счет. Тот его и с поста тысячника подвинул и в порубе держал будто татя лесного. Несмотря на нелюбовь княжью, как мне донесли, боярин своего авторитета в городе не растерял, но сидел тихо и не высовывался.
«Такому человеку есть что приобрести в случае перехода Киева под мою руку, а значит, разговор с ним будет более предметным». — Так я решил для себя и позвал его собой в поездку, дабы не откладывать дело в долгий ящик.
Поездка наметилась невзначай. После хвастовства Куранбасы о том, сколько полона он выкупил и сколько отправил на север, я вдруг вспомнил, что сейчас мы как раз стоим недалеко от полосы моих выморочных земель и лучшего случая посетить их вряд ли представится.
Эта часть границы была в ведении корпуса Хансена, и где-то здесь на реке Терюха он должен был поставить острог, вокруг которого следовало селить выкупленных крестьян. Прикинув расстояние и наличие свободного времени, я решил, а почему бы и не съездить, да не взглянуть, каковы там дела на земле, а не на бумаге.
Ближайший острог Любеч был в трех днях пути, и, не затягивая в долгий ящик, мы выехали на следующий день с рассветом. Калида, конечно же, возражал, Иргиль разозлилась настолько, что вообще перестала со мной разговаривать, но я все-таки настоял на своем. В карете ясное дело по степи далеко не уедешь, поэтому пришлось взобраться в седло.
Сразу признаюсь, Иргиль была права, и первый день дался мне нелегко. Кобыла у меня хоть и смирная, но едва зажившие раны сразу же дали о себе знать. Тело заныло, внутри что-то закололо, в общем еле дотянул до вечера. С утра думал не встану, но, к моей радости, получилось наоборот: организм попритерся, и мне стало немного легче.
Сейчас до острога осталось совсем чуть-чуть, по словам проводника Тимохи, до вечера доберемся. Это может значить все что угодно: и три часа пути, и пять, и черт его знает сколько!
Так долго терпеть нытье Куранбасы в мои планы не входило, и, дабы не обижать друга, нахожу ему дело.
— Давай-ка съезди к дозору, — тыкаю камчой в группу всадников на вершине, — глянь, не видать там уже острог-то⁈
Куранбаса недовольно хмурится, явно, собираясь возразить, но я останавливаю его жестким взглядом.
— Давай, давай, не спорь!
Тот, хлестнув коня, пустил его в галоп, а я наоборот притормозил ровно настолько, чтобы едущий позади киевский боярин поравнялся со мной.
— Жарковато нынче! Да, Ярим Истомич⁈ — Начал я для затравки, и киевлянин поддержал, утирая со лба пот.
— Это точно, солнышко жарит будь здоров!
Наши лошади идут рядом, и я молча поглядываю на боярина, давая понять, что жду от него ответа.
Вчера, на вечернем привале, после того как поели, я вывел его на разговор. Напомнив о том, что род его древний, корнями аж к Рюрику уходит, я посетовал на то, что не по чину и старине относятся ныне к нему в Киеве.
Ярим Истомич с тем согласился, но на мой вопрос, хотел бы он это порядок изменить, отшутился и прямого ответа не дал. Я давить не стал, понимая, что боярин осознает не только ответственность своего решения, но и то, куда может завести нечаянно оброненное слово.
Дальше уже разговор пошел ни о чем, но напоследок я жестко посмотрел ему прямо в глаза и сказал:
— Ты, Ярим Истомич, все-таки, не затягивай с ответом. Нет так нет, я неволить не буду! Доброхотов в Киеве у меня хватает.
Поэтому сейчас боярин понимает, чего от него ждут, и на очередной мой взгляд начинает:
— Я на судьбу свою не ропщу, консул! Ежели не по силам станет, то испрошу у Ярославича разрешение и отъеду на Черниговщину или к Даниилу Романовичу. Будет не просто насиженное гнездо бросать, но на измену я не готов! — Он хмуро встретил мой взгляд. — Князь хоть и согнал меня с поста тысяцкого, но я свою клятву защищать народ киевский помню и своей рукой на город войну и разорение не приведу.
«Что ж, достойно!» — Мысленно поаплодировав боярину, решаю зайти с другой стороны.
