— Получал ли еще кто-нибудь деньги от татарина, кроме тебя, или может ты сам делился с полковником или командором?
— Неее! — Испуганно тянет Стрый. — Да коли бы датчанин узнал, так он бы меня собственными руками забил бы насмерть. Он же бешеный черт, да и полковник наш Фрол Давыдыч такой же!
«Ладно! — Облегченно выдыхаю. — Одной бедой меньше!»
Был ли в доле Куранбаса, комендант вряд ли мог знать, но я все же спрашиваю.
— А Куранбаса?!. Татарин часом не обмолвился, что тот тоже в доле⁈
Стрый лишь пожал плечами.
— Да вроде нет! Не помню! Я ж завсегда пьяный был!
«Понятно!» — Бормочу про себя, хотя все наоборот. В отношении Куранбасы никакой ясности как раз нет.
Даю знак страже вывести задержанного и, как только за ними закрывается дверь, поворачиваюсь к Калиде.
— Что скажешь?
Тот не задумывается ни на секунду.
— Повесить сукиного сына прямо на плацу! Чтобы каждый боец видел, чем воровство и пьянство заканчивается!
Не отвечаю ему сразу. Человек из другого более гуманного века все еще живет во мне, и он пытается найти оправдательные мотивы.
«Васька Стрый герой, живота своего не щадивший за дело твое! Он достоин снисхождения!»
Я сегодняшний, загрубевший душой и телом, смотрю на все сквозь призму рациональности и суровой действительности. Доводы мои просты, но неопровержимы.
«Все это в прошлом, а сегодня Васька — алкаш, вор и пропойца! Прощать его нельзя, люди не поймут, а наказать помягче… Как⁈ Каторги тут нет, исправительных лагерей и подавно…! Заточить в порубе… Так уж лучше казнь, чем в темноте и сырости заживо гнить!»
Подумав, киваю писарю.
— Запиши! За воровство и нерадение службе своей приговариваю Ваську Стрыя к казни перед строем.
Сказав, поднимаю тяжелый взгляд на Калиду.
— Вешать не будем! Чай не пес шелудивый, а капитан, хоть и разжалованный! Заслужил умереть достойно, от железа! Пущай голову ему отрубят, как и положено служилому человеку.
Калида спорить не стал, и я поднялся.
— Ладно, коли с этим закончили, то пойдем-ка посмотрим во что тут рота превратилась при таком командовании!
Выходим на крыльцо, и я смотрю на выстроенную полусотню бойцов. Это утвержденный мною гарнизон малых крепостей на границе степного пояса. Два десятка конных стрелков и смешанный пехотный взвод. Смешанный, потому как в таком взводе либо стрелки довооружались алебардой, либо алебардщики арбалетом или громобоем.
Такая полусотня, засевшая за валами крепости, могла оттянуть на себя до полутысячи идущих в набег степняков. Здесь же, в крепости, по моему замыслу, должны были укрываться и переселенцы в случае налета.
«Кто ж знал, что вместо защиты, они…!» — Мысленно крою в сердцах всех казнокрадов, превращающих самый идеальный план в говно.
Спускаюсь по ступеням крыльца и иду вдоль строя. Настроение у меня хуже нет, и первое впечатление такое же.
«Не бедствуют они тут! — Зло бурчу про себя. — Ряхи сытые, да и животы вон понаели! На казенном харче так не отожраться. Грабят поди соседей!»
Последнее предположение мне не понравилось, но разбираться еще и в этом сейчас нет ни желания, ни времени. Сейчас надо решить, что делать с гарнизоном крепости. Вглядываюсь в лица бойцов и оцениваю амуницию. Арбалеты у многих без должного ухода, одежда не стирана, да и сами бойцы заросшие как бродяги. В общем не гарнизон крепости, а тати ночные.
«Расформировывать надо часть и на перевоспитание отдавать в 'хорошие руки». — Это пока все, что приходит мне в голову, и тут вдруг мой взгляд натыкается на бойца, разительно отличающегося от всех прочих. Тегиляй чистый, исправный и сидит как влитой. Сапоги начищены, подбородок выбрит, волосы подстрижены, и даже шлем сияет на солнце свежей полировкой.
Останавливаюсь перед ним.
— Кто таков⁈ — В моем голосе звучит вся злость и разочарование сегодняшнего дня.
Задрав подбородок, боец рапортует строго по уставу.
— Десятник первой конной сотни Козимовского полка Дорпат Обруч!
Козимовский полк назван так в честь своего первого легендарного командира Козимы Гороха. Сам Козима, к несчастью, помер после возвращения из Западного похода. То ли старые раны доконали, то ли болезнь какая приключилась. В этом времени вообще, люди долго не живут. Мало кто дотягивает до пятидесяти, так что я в свои пятьдесят три уже могу рассчитывать на народное прозвище старый.
Это отступление пронеслось в моей голове, пока я оценивал выправку бойца. Удовлетворенный увиденным, задаю еще один вопрос.
— Откуда будешь? Где учился?
— Нее! — Мотает он головой. — Я грамоте не обучен. Из крестьян я вольных. Мы под острог Калужский пришли с юга. Тамо я в полк и нанялся.
— Как же ты до десятника дослужился, коли неграмотный? — Выражаю недоверчивое удивление, и Дорпат, стесняясь, отвечает.
— Дак, еще полковник Козима присвоил. Сказал не грамотность десятника делает, а усердие в службе!
С улыбкой оборачиваюсь к Калиде.
— Видал⁈ Узнаю Козиму, не больно покойный ученость-то жаловал!
Не отреагировав на мою сентиментальность, Калида бросил хмурый взгляд на бойца.
— Что же ты десятник отряд свой запустил?
— Виноват! — Гаркнув, Дорпат вытянулся во фрунт. — Не приложил должного старания!
