"Ну, ничего! Бог даст, встретимся!" - подумал Афанасий, минуя последний домик-хижину на окраине Джунара.
Край был людный. Вдоль всей Бхимы, чьи мутные волны, рассекая Гхаты, выбегали на плодородную равнину, тянулись рисовые поля, торчали островерхие, на высоких столбах хижины, виднелись сквозь пышные заросли каменные громады храмов.
На полях, по колено в воде, двигались согнутые фигуры мужчин и женщин. Ранними утрами близ зарослей на полях с треском поднимались длиннохвостые золотисто-алые фазаны.
Никитина умиляли кулички, бродившие на отмелях, словно где-нибудь на Тверце. Джунгли, буйные после дождей, пели брачные песни.
Яркие попугаи разноголосо кричали над самыми головами. Квохтали цесарки. Слышались по ночам яростные трубы диких слонов, львиный рык катился над испуганной землей, вселяя в души первобытный страх.
Возле деревень, на помостах, сооруженных меж двух пальм, или на столбах сидели караульщики: смотрели, не мчатся ли обезумевшие от запахов буйных трав, цветущего бамбука и прелой земли стада слонов или буйволов.
Черные заскорузлые пятки сторожей равнодушно болтались над проходившим караваном.
Народ был разный - и мусульмане и индусы. Крестьяне одинаково гнули спины, одинаково надрывались в труде, были почти одинаково бедны, но деревни их держались замкнуто, враждебно друг другу. В еде приходилось довольствоваться чем бог пошлет. У индусов - одни лепешки, так как мяса и молока они не потребляли, считали животную пищу греховной. Мусульмане мясо есть могли, но скота у них было мало, продавали они его нехотя и просили за лядащего барана, как за корову.
"Жадные" безобразили. Возле маленького индусского храма, встретившегося на третий день пути, изловили трех ручных священных павлинов, свернули им головы; на одном из привалов, увидев в реке крокодила, принялись, к ужасу сбежавшихся индусов, швырять в него камни, в деревнях гонялись за женщинами, убивали змей, лезли в чужие хижины, как в свои.
Индусы провожали караван взглядами, полными ненависти и презрения.
Никитин попытался усовестить Мустафу, но тот ничему не внял.
- Плевать я хотел на кафиров! - заносчиво заявил он.
В конце концов бесчинства "жадных" отлились им. В большой деревне, где однажды заночевали, два туркмена и один хорасанец умудрились убить корову. В деревне поднялась тревога. В дхарма-сала пришел деревенский брамин. Это был старый, седой индус с алым трезубцем бога Шивы на высоком смуглом челе, медлительный и сдержанный.
Он вежливо просил объяснить людям, что корова - животное священное, которое убивать нельзя.
"Жадные" выбранили брамина, плевали ему под ноги, а тушу освежевали и стали жарить.
Хасан тревожно посоветовал Никитину уйти к биринджарам. Те никогда не стояли в деревнях, а разбивали свои дырявые шатры где-нибудь поблизости, окружая лагерь фургонами. Никитин, видевший, что деревня гудит, как улей, согласился. Они перебрались к племени погонщиков, не очень дружелюбно, но все же пустившего их к себе.
Всю ночь просидели они возле одного из шатров, не рискнув забраться в этот грязный, кишевший паразитами приют.
Опасения были не напрасны. Утром из деревни прибежали Мустафа и еще несколько "жадных", заявили, что двое человек пропало: один из туркмен и хорасанец, убившие корову. Второй туркмен жив пока что.
- Надо разорить этих кафиров! - орал Мустафа.
Никитин не пожелал слушать разъяренных искателей наживы.
После этого случая "жадные" немного попритихли.
- Вы еще легко отделались, - сказал как-то Мустафе Хасан. - Вас всех бы могли перебить. У индусов это самый страшный грех - убить корову. Тут они беспощадны.
- Мы взялись бы за оружие! - окрысился гератец.
- Что пользы убеждать слабоумного! - вздохнул один из купцов, Ахмат. Вас не более пятидесяти, а кафиров сотни.
Гератец обиженно промолчал.
Никитин осторожно задел Ахмата:
- А все же считаешься с ними...
- Глупо испытывать терпение сильнейшего, - равнодушно ответил Ахмат. Мы не в Бидаре.
"А едешь-то ты, ходжа, как по чужой земле! - отметил про себя Никитин. - Не ты здесь хозяин!"
Дорожное происшествие еще более укрепило в нем интерес к индусам.
Как живут? Что делают? Во что веруют?
Удивляясь бедности встречавшихся деревень, он спрашивал Ахмада о земле, о налогах.
- Вся земля принадлежит султану, - объяснял попутчик. Страна поделена на восемь тарафов, а каждый тараф - на несколько иктов. Икты даются в пожизненное владение иктадарам - военачальникам тарафдара.
- Налоги-то кто собирает? Иктадар?
- Нет. Он дает на откуп богатым людям. Даже купцам. Те - другим, помельче. А кто помельче - совсем мелким.
- Зачем же так?
- Удобно. Никто не возится со сбором, кроме мелкого люда, а богатые получают свое все равно, будет урожай или нет.
Подумав, Никитин неуверенно сказал:
- Произволу больно много может выйти. Ведь ясно, если я плачу тебе динар, то мне хочется и себе что-то оставить. Стало быть, я на тех, кто ниже, жать буду... А мужику на кого жать? На землю? А коли недород?
