Имени призываемого он не расслышал, пусть и произносил его сам. Или почти сам?
Уже все три идола ожили, шли в его сторону с намерением уничтожить, раздавить. Один, с головой барана, отшвырнул в сторону Костика, все еще пытающегося пробиться через преграду, когда на их пути встал высокий широкоплечий старец. Длинная белоснежная борода поверх богато украшенной золотом и серебром шубы, сотканной, казалось, из самого света.
Старец встал у границы, которую теперь было отчетливо видно.
– Отступи!
Голос зародился высоко в небе, прогрохотал громом в собравшихся тучах, рассыпался искрами молний. Одна из них попала в одного из идолов, мгновенно вспыхнувшего ослепительно-белым пламенем, вскоре осыпавшегося темной золой.
Двое других замерли в нерешительности, лишь в глазах все сильнее разгоралась алым ярость.
Саша, потерявший бдительность, не успел среагировать, когда его ударило в грудь. Не удержавшись на ногах, он упал, из легких выбило воздух, каждый новый вдох и выдох отдавались острой болью. Сверху на него наседал Костик, невесть как пробившийся через границу. Длинный язык коснулся Сашиной щеки, сделался длиннее, холодной склизкой змеей обвился вокруг шеи.
За язык Саша и ухватился, дернул и, сам не понял как, оторвал. Кусок плоти еще продолжал извиваться, живя отдельно от тела, однако хватку ослабил. Костик дернулся, издал странный звук, что-то похожее одновременно на икоту, хрип и смех, а потом заверещал так, что Саша закрыл уши руками.
Тяжесть ушла. Костик отскочил, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, выгнул спину, сделавшись похожим на рассерженного кота.
Тут Саша и понял, что никто не выходил за границу, а он сам пересек запретную черту. Демон ли воздействовал на него, или он, понадеявшись на помощь старца, перестал бояться, не важно. Отступив для надежности на пару метров за прозрачную стену, стал наблюдать.
Куда-то пропали звуки. Даже не так. Снаружи шумел ветер, шелестели листьями деревья, неспокойная река напоминала: все взаправду, он снова там, откуда сбежал однажды. А вот за призрачной границей все происходило будто в немом кино. Бесновался Костик, размазывая по лицу кровь, исполинский старец метал молнии в идолов, и – вот уже каменное изваяние взорвалось острыми осколками, один из которых впился бедняге Костику в висок.
Саша непроизвольно зажал рот ладонями, сдерживая рвущийся наружу крик. Его лучший друг умирал во второй раз.
Костик повернулся в его сторону, улыбнулся самой обычной человеческой улыбкой и только потом упал на землю. Саша едва сдержался, чтобы не подбежать к нему. Откуда-то пришло знание, его друг теперь свободен, не будет больше страдать и мучиться.
Саша плакал. Ему не было стыдно. Слезы смывали из души боль и горечь прошедших лет. Слезы дарили новую надежду.
Сквозь пелену слез он видел, как старец ударил молнией в тело третьего – последнего – идола. Бронзовый панцирь дрогнул, завибрировал и раскрылся диковинным цветком, отбросив в стороны четыре лепестка, явив фигуру в белом балахоне. Глубокий капюшон скрывал лицо. Фигура сделала шаг, покидая бронзовое убежище. Сашу сковал ужас.
«Не смотри!»
Голос раздался одновременно со всех сторон, нарушая все законы мироздания. Саша хотел послушаться, отвернуться, но понял, что ждал этого момента много лет и теперь не сможет отвести взгляд.
Демон будто этого и хотел. Одним неуловимым движением скинул капюшон.
Все вокруг перестало дышать, двигаться, жить. Сердце остановилось, превратившись в камень.
На Сашу смотрел монстр с тремя головами.
Бычья, с короткой черной шерстью, двумя полумесяцами рогов, будто отлитых из чистого золота, настолько ярко они блестели на солнце. Овечья башка с содранной, висящей окровавленными лоскутами кожей, обломками рогов. И человеческий череп, на котором из плоти остались одни лишь глазные яблоки, бешено вращающиеся в глазницах.
«Смотри!» – в противовес предупреждению выдал монстр с насмешкой.
Исчезла граница. Замер старец. Сашу больше ничто не могло спасти. Да и не требовалось его спасать. Каменное сердце не знало боли и страха.
«Борись, внучек», – прошелестело в кронах деревьев.
Бабушкина ладонь, теплая, живая, легла на грудь, туда, где в каменном плену догорала последняя искра его души.
«Не сдавайся! Ему только того и надо! Опустишь руки, и уже никто тебе не поможет!»
Бабушка почти кричала, чего никогда не позволяла себе при жизни.
– Не хочу бороться. Устал. – Язык, кажется, тоже окаменел, едва двигался, лениво собирая звуки в слова.
«Вспомни своего друга, внучек. Хочешь себе такой же участи?»
Саша не хотел. Но и пойти против того, чьи силы превышают твои в тысячу раз, не мог. Не получалось. Пришли смирение и равнодушие. Привели с собой смерть.
