Микаса всё говорила себе, что просто навещает человека, с которым сражалась бок о бок много лет, и что не хочет оставлять его без помощи. Открывать душу даже собственным мыслям было сложно и больно, и Микаса выбирала ждать, пока боль утихнет сама. Не хотела принимать, что внутри было что-то большее, чем желание помогать. После смерти Эрена прошло совсем мало времени, и она просто не могла думать о том, что творилось внутри, чувствуя, что если зачерпнёт хоть немножко глубже, то просто утонет в пучине собственных пустых и бесполезных сожалений.
Они едва ли перекидывались парой слов, но отчего-то именно здесь, рядом с Леви, становилось легче дышать. Может, потому что он пережил всё то же и легко понимал всё, что лежало у неё на душе, а может, потому что он не давил на неё с глупыми расспросами и наставлениями о том, что ей нужно жить дальше.
Микаса и сама прекрасно это знала, но жизнь казалась ей абсолютно бессмысленной. Она просто коротала свои серые дни в полупрозрачных воспоминаниях, уже ничего не желая и ни на что не надеясь. Микаса старалась отвлекать себя простыми разговорами. Вопросы «как прошёл день», «стало ли лучше ноге», «нравится ли вам новый дом», сыпались из неё, словно были самыми важными вопросами в её жизни. Ими она пыталась прикрыть настоящие, стоящие вопросы, которые боялась задать. Она не хотела, чтобы её спрашивали про то, что чувствует она. Микаса просто не смогла бы ответить. И была уверена, что и Леви не хотел об этом говорить. Он молчал, изредка отвечая на её пустые, полумёртвые слова. Слова без смысла и назначения.
Микаса сделала короткий вдох, будто бы собираясь начать говорить, наконец, сказать Леви, что лежало у неё на душе, почему она снова пришла, но горло сдавило жгучим спазмом, и она остановилась, сдерживая внутри горькие слёзы.
Леви заметил, что Микаса как-то подозрительно долго молчит, обернулся, на неё, посмотрел резко, недовольно. Микаса заметила, как неожиданно быстро смягчился его взгляд. Она почувствовала, как увлажнились глаза, как покраснели щёки, и отвернулась, не в силах больше отвечать на взгляд этих пронзительных голубых глаз, заглядывающих будто в самую суть её души.
«Превратилась в плаксивую тряпку», – думала Микаса про себя, хотя это было не так. С последней битвы при капитане она не проронила ни слезинки. Но дома, когда никто не видел её, она могла часами рыдать, пока не покажется, что лёгкие вот-вот сгорят, а сердце разорвётся на части. Прошло столько времени, а она всё ещё не могла начать жить. Как тень ходила по улицам, не готовая снова открываться людям.
– Выйдем в сад. Подай трость, – послышалось из-за спины, и Микаса быстро пришла в себя, посмотрела в сторону, на которую указал капитан, и подала ему вещь. Наверняка сиделка опять забыла положить где-то поблизости, и Микаса нахмурилась, зная, как важно было для капитана держать эту деревяшку поближе к себе, как раздражала его необходимость ехать по узким проходам на коляске, и как ему хотелось ощущать хоть какую-то свободу. Пускай медленно, через силу и боль, но он старался ходить, в надежде, что ему станет легче. И пускай надежда угасала с каждым днём, Леви всё ещё пытался, так же, как и Микаса, не готовый смириться с новой реальностью.
– Почему не попросили принести? – спросила она недовольно, снова злясь на безалаберность работников.
– Не хотел.
Взгляд капитана вдруг стал совсем пустым, и Микаса хотела бы не продолжать, но слова летели быстрее, чем она успевала подумать.
– И что, вы бы тут весь день и ночь просидели?
Микаса знала, что без посторонней помощи, тем более на коляске, он не смог бы даже добраться до кровати.
Он так взглянул на неё, что Микаса поняла – просидел бы. Его и без того заметная морщинка меж бровей стала ещё заметнее, взгляд похолодел, и капитан лишь бросил:
– Это не твоё дело.
