Микаса в который раз наступала на те же грабли. Только ей начинало казаться, что она сближается с капитаном, что начинает понимать его, как снова переходит невидимую черту дозволенного, которую он проводил между ними уже много раз. Его ответ обжёг резкостью, словно сердце обмотали колючей проволокой, медленно царапая ей всё внутри. Микаса хотела бы, чтобы она и капитан стали по-настоящему близки, но каждый раз оступалась, снова отдаляясь от него. До сих пор не научилась понимать, что её помощь никому не нужна. Что своими попытками только делает капитану больнее, и что она не в том положении, чтобы указывать ему. Наверное, дело было даже не в ней самой. Микаса сбилась со счёта, перечисляя в голове помощниц, которые бывали в этом доме. Леви часто менял их, находя всё больше недостатков в каждой новой, но никогда не высказывал недовольства при них. На него это было совсем не похоже. Он лишь изредка ворчал при Микасе о том, что очередная домработница не протёрла плиту после готовки, или что ещё, после чего просто появлялась новая. Всё это Микаса слышала не единожды, и была уверена, что дело здесь не только в нечистоплотности домработниц. Леви просто не хотел такой помощи. Он слишком привык жить сам по себе, и то, что теперь он был лишён независимости, угнетало его.
И почему только их разговоры всегда кончались на неприятной ноте? Почему не получалось завязать непринужденную, спокойную беседу, без раздражения и горечи? Она чёрной завистью завидовала Жану и Конни, которые теперь так легко общались с капитаном. Вспоминали прошлое, делились своими планами, радовались жизни. Микасе казалось – рядом с ними он оживал. Но рядом с ней Леви был молчалив, как старый дуб, а зачастую просто груб. Мысль о Жане заставила снова поникнуть. Всё было так сложно, так трудно, что Микаса тут же откинула эти мысли подальше от себя, лишь для того, чтобы не расплакаться.
Яблони уже распустились, наполняя комнату сладким ароматом цветов. Микаса взглянула на сад сквозь окно, увидев пушистые цветущие кроны, и подумала, что посидеть там хоть немного было не такой уж и плохой идеей.
Леви недовольно ухватился за рукоятку кресла, приподнимаясь, и Микаса подала ему трость, в очередной раз восхищаясь силой его рук. Они казались такими небольшими, аккуратными, изящными, несмотря на до сих пор не исчезающие мозоли, что Микаса часто невольно заглядывалась, сравнивая со своими, такими же истёртыми. И несмотря на всё своё изящество, в них заключалась невероятная мощь. Это было заметно в каждом уверенном движении капитана.
Не обращая внимания на его слабые протесты, Микаса помогла Леви спуститься с крыльца. Пускай капитан часто бывал недоволен, всё же хорошо понимал пределы своих возможностей, и что без посторонней помощи эти пару ступенек ему было не одолеть.
Микаса видела, как искажается его лицо гримасой боли всякий раз, когда ему приходилось сгибать колени, и её сердце сжималось с каждым его шагом. Ей не хотелось думать о том, почему она сочувствует ему, уверяя себя в том, что просто обязана не оставить его одного, после всего, что они натерпелись, но понимала, что это лишь наивная отговорка, что помогала отрицать очевидное.
Леви присел в небольшое деревянное кресло под раскидистыми ветками белеющей яблони. Сад был словно усыпан снежными хлопьями. Лёгкий ветер гонял светлые, ароматные лепестки, путая яблоневые снежинки в волосах.
Микаса присела рядом, прямо на землю. Юбку было не жаль. Она никогда особо не заботилась об одежде, и в общем-то сейчас было не до неё. В душе кипела буря. Так многое хотелось высказать, спросить совета, но всё никак не получалось просто открыть рот.
Леви задумчиво смотрел в сад. Его грудь вздымалась в такт с ритмами дыхания, и Микаса заворожённо разглядывала лепестки, мягко опускающиеся ему на голову, плечи, руки. Капитан сидел неподвижно, как статуя, и Микасе показалось, что его настроение переменилось, и было уже не таким скверным.
Она долго вынашивала эту идею, боясь даже высказать её вслух, зная, как раздражают Леви её внезапные появления, но всё же набрала в лёгкие побольше воздуха и на одном дыхании выпалила:
– Может мне стоит приходить к вам чаще? – осторожно поинтересовалась она, намекая на помощь. Собственный голос показался ей чужим. Подсевший от волнения, он звучал глухо, потонув среди пушистых, белых деревьев. Она боялась его ответа, но мечтала сбежать от своей безрадостной реальности сюда, где время, казалось, замирало, тягуче растекаясь в спокойствии сада.
Леви вопросительно выгнул бровь, наконец, обратив на неё внимание.
– Ты и так слишком часто тут бываешь, – бросил он, снова отворачиваясь от неё.
Леви говорил мягко, спокойно, и Микаса научилась понимать, что он совсем не злится, и даже не раздражён. Почувствовав прилив смелости, она продолжила:
– Я имею в виду чтобы помогать. Вы ни с одной сиделкой не можете сладить, а я не совсем чужой человек.
