Проспал, как последний идиот! Уж очень сильно его свалило после всех переживаний и побега!!!
— А… э…
— Ты кто такой? А ну отвечай, не то в воду кину!
Бертран представил себе, что его сейчас выкинут, а его мешок останется, и его найдут… и заверещал, словно поросенок.
— Иссы!!! Умоляю о милосердии!!!
Плотогоны переглянулись.
Может, и полетел бы Бертран за борт, но время было уже после обеда, по чарочке они приняли, настроение было благодушное, река спокойная, ну так и чего его?
Выкинуть всегда можно, пусть мальчишка сначала расскажет, как его сюда занесло?
Тот плотогон, который держал Берта за шкирку, встряхнул его, как терьер — крысу.
— Ну⁈
— Иссы… я из храмовых, — Бертран решил сильно не врать.
— Ишь ты. Молиться учишься?
— Учусь… — Берт обвисал в сильной руке, как нашкодивший кот.
— А чего сбежал?
Бертран хлюпнул носом. Никаких усилий для этого и прикладывать не пришлось, поди, поспи в мокрых штанах-то?
— Да я… это… у нас там монах был… брат Винс! — имя одного из тех двоих выскочило, словно само собой, мальчишку аж передернуло от воспоминаний.
Вот как, и ничего особенного те двое не сказали, а все равно… жутко. И страшно. И противно до ужаса…
— И чего тот брат?
Бертрану и изобретать особенно не надо было, случалось такое. Не с ним, он тогда вовсе мелкий был и невзрачный, а с одним из служек.
— Брат Винс… он мальчиков очень любит. А женщин не любит. Вот и начал… — Бертран попробовал прикрыть задницу.
— А ты, значит, не захотел зады повторять.
— Я что — извращенец?
Плотогоны переглянулись.
Так-то… слышали они о таком. Кому и морду чистили, бывало.
— И пустился в бега?
— А чего — ждать было? Или задницу подставлять? Батька у меня пьет, пока поймет, в чем дело… еще и не поверит. Мамке не до меня, у нее мал мала меньше… еще и порадуются, что одним ртом меньше стало.
— А чего к нам прицепился?
— Уйти подальше надо было, да так, чтобы не поняли, не заметили… как еще? Только водой.
Плотогоны переглянулись.
Звучало вполне здраво.
— У нас бездельников нет.
— Я кашеварить могу, миски мыть. Помогать могу… я постараюсь не быть обузой! — Берт даже руки перед собой сложил, отчего мужики рассмеялись. — Историй много знаю разных…
Может, требуй доброе дело от них побольше затрат, и выкинули бы они мальчишку за борт. Но… почему бы нет?
Денег от них не требуют, ложку каши не так уж жалко, плоты все равно идут вниз по течению, а любителей молодых мальчиков сильно не любили уже сами плотогоны. Кто ж их, извращенцев поганых, любит? Разве что такие же…
Поэтому через три часа Бертран вовсю крутился по плотам, помогал и тут, и там, и тихо радовался. Его пожитки так и были спрятаны между веток и сучьев, и никому до них дела не было. Надо будет потом просто исхитриться вечером, да и показать всем. Только свитки и камешки вытащить, а остальное пусть смотрят. Авось, не заберут? Кого его драные штаны интересуют?
Служба в храме оставила у Марии двоякое впечатление.
Красиво, конечно. Певчие поют, ладаном пахнет, свет цветной через витражные стекла, опять же, в местных храмах принято сидеть со всеми удобствами, лавочки даже бархатом обиты. Для королевы кресло, для принцессы кресло, что ж не посидеть, не послушать, как поют?
Может, и богам местным приятно. Они точно есть, Мария знает. Теперь знает.
С другой стороны…
Змея в ее душе поднимала голову и шипела. Мария уже начала различать немного себя и своего внутреннего зверя. Понятно, что они — одно и то же. Но кое-что диктует и гюрза. Например, любовь к полусырому, непрожаренному мясу. Или рыбе. А вот овощи змее почему-то не нравятся.
Еще неподвижность. Мария с удовольствием провалялась бы на солнышке несколько часов, просто не двигаясь. И смотреть на солнце она могла теперь спокойно.
А вот скопления народа змее не нравятся. Раздражают они ее. Здесь слишком тесно, слишком… опасно?
А пожалуй, что и да. Люди близко, змея успеет уйти от атаки, а вот человек — вряд ли. И змея беспокоится.
Впрочем, вот прямо сейчас убивать Марию не будут. Пока это невыгодно… не пропустить бы ей тот момент, когда минусы перевесят плюсы.
После службы Мария послушно отправилась в исповедальню. Это ей тоже понравилось. Исповедь в православии какая-то… там не расслабишься. А вот тут — вполне. Закрытое помещение, двое человек… впрочем, помещение не такое уж и закрытое. Вот, открылась стена, которая разъединяла две кабинки, и отец Роман шагнул внутрь.
— Простите, ваше величество. Здесь нас точно не подслушают.
— Все в порядке, — Мария подняла руку. — Что написал мне брат?
— Ваше величество, потом я должен буду уничтожить письмо. При вас.
— Читать здесь, — кивнула Мария. Что ж, это разумно.
И с хрустом сломала печать на небольшом свитке. Что ж, Саймон, оказывается, неглуп…
