… Сразу после обеда Вениамин обошел штабель капусты, подергал за веревки. Спустился через люк по вертикальному трапу к камерам. Осторожно, чтобы не поскользнуться на покрытом изморосью стальном полу, двинулся по широкому, с низким потолком переходу к камерам. Освещение было тусклое, шаги отдавались гулко. Завернув за угол, Вениамин увидел, что массивные створки камеры, где хранились огурцы, раскрыты.
Забилось сердце. Он убавил шаг, ожидая, что кто-нибудь выскочит из камеры и придется драться. Представил, что это может быть такой верзила, у которого лапы, как у Костика. А если и в самом деле Сергей, что тогда делать? Друг же вроде?.. Но даже если кто другой, то не зря же он и каратэ немного знает, и бокс. Сумеет защититься и отстоять свой груз. Он даже прикинул, как это произойдет. Сначала левой в сплетение, затем снизу вверх правой. А потом заломит руки за спину и свяжет брючным ремнем…
Но никто из камеры не выскакивал. Вениамин боком, сжав кулаки, приблизился, заглянул за створку. Там, под единственной лампочкой, стояли отец-командир и боцман, о чем-то тихо беседовали. Рулин, заметив Вениамина, жестом подозвал его.
— Случилось что?
— Что? — непонимающе глянул отец-командир. Потом усмехнулся. — Что ты, разве может что-нибудь пропасть, когда у нас такой друг? Познакомься, — и он кивнул на боцмана.
Тот что-то бормотнул, подал теплую мокроватую руку.
— Мы спустились проверить, как тут огурцы, — сказал Рулин. — Не погнили бы. Жарковато наверху.
Боцман согласно кивнул.
Обратно Вениамин шел первым. Изморось серебрилась по углам и на потолке. Вениамин успел заметить, что у боцмана топырилась куртка над поясом. Да и наверху что-то он не помнил особой жары, наоборот, — было прохладно, прохладнее, чем в первые дни. Ну да бог с ними, могли бы и не вешать лапшу на уши: Ничего его компаньоны не боялись, а, наверно, просто держали его за дурачка. Вот это было обидно…
— … Венчик, я не слишком болтлива?
— Что? — рассеянно спросил он. — Нет, наоборот.
— Ты только не ври. Я же сразу пойму.
— Не вижу смысла врать.
— И правильно. Тем более, нам только трое суток осталось, а там расстанемся.
— Как — трое?
— Так.
— Мы же еще Курилы не прошли.
— Опомнился, дорогой! В Петропавловск заходить не стали, огибаем Камчатку и завтра будем в Угольной. А там Анадырь, Эгвекинот и — Провидения. Сойдешь на берег, помашет тебе морячка…
Значит, скоро конец путешествию? Близкому расставанию с Галей Вениамин, к собственной неловкости, не придавал особого значения. Мало ли что в жизни бывает. Ну, жалко ее, конечно, она хорошая девка. Но не расставаться же из-за нее с Галкой. Тут вообще какая-то жизнь совсем другая пойдет. А у него есть своя жизнь, налаженная, и планы другие… А тут еще эти мысли заглушались другими заботами.
… Отец-командир знал многое. И ящик из штабеля он выдернул тот же самый, и поставил его на то же место, на котором тогда сидели Вениамин с морячкой. Боцман ушел, а они уселись.
— Был у тебя Иван Филиппович? Был, не отпирайся. Просил я его подождать, а он все торопится. Ну не время сейчас, переждать надо. Тут ведь как цепная реакция — одно зацепят, и пошли круги. А он: вы не понимаете сложившейся ситуации, в одно место снаряд дважды не попадет. Так это же не артобстрел, это хуже! Лысый хрен, повязал всех своими настоечками, а теперь доит.
— Я что-то не пойму, Владимир Федорович…
— А что тут непонятного? Он же у тебя был. Еще одну карту решил в игру ввести.
— Да, был он в нашей каюте. Что-то говорил про своего друга, которого вы не одобряете.
— Как-как?
— Ну, будто бы у того бес в ребро вошел, стал чудить, а вам не по нраву.
— Так и говорил? — переспросил с явным облегчением отец-командир.
— Примерно.
— Вот лысый хрен, переплюнул! — воскликнул Рулин. — А про помидоры ничего не говорил?
— Про какие помидоры? Нет, ничего.
И только когда отец-командир ушел, Вениамин вспомнил, что про «помидорное дело» говорил Сергей. И даже связывал его с Рулиным.
Оттого он и слушал так рассеянно Галю. Разговоры с компаньонами не давали покоя…
Назавтра действительно пришли в Угольную. Слегка штормило. К борту подошел плашкоут, и долго, часа четыре, выгружали несколько контейнеров. Плашкоут падал далеко вниз, а потом взлетал над бортом теплохода. Сердце у Вениамина то замирало, то пускалось вскачь, но никто за борт не сорвался, не попал между плашкоутом и судном. Сергей ловко спрыгивал на плашкоут и помогал принимать контейнеры, хотя в его обязанности это не входило.
Анадырский залив встретил первой белой ночью, и Вениамин с Галей так и продремали за своим штабелем в ожидании настоящей темноты. Вениамин не нашел подходящей причины удрать в каюту.
В Анадыре разгружались, как и в Угольной, на рейде. Только здесь было тихо и разгрузка закончилась быстро. Вокруг теплохода плавала сиреневая нерпа, шевелила черным носом и белыми усами. Она подныривала под кусочки хлеба, но чайки все время ее опережали. Галя смеялась, дергала Вениамина за рукав, прижималась теплым бедром. Шумно проплыло в устье реки стадо белух, показывая грязно-желтые спины.
