— Тебе не бывает страшно, когда говорят, что везде одно и то же? Что люди не только одинаково устроены, они во всем одинаковые? Год назад мне было очень страшно… Я после школы в магазин пошла работать. Торговое училище закончила и пошла. В большой универмаг хотела, в каком практику проходила, а послали в маленький, где все вместе: и одежда, и обувь, и парфюмерия. Это оказалось, по тем моим понятиям, гораздо лучше, чем быть в каком-то одном отделе. Район тихий, в сторонке, и магазин в старом доме. Такой весь из себя купеческий этот дом. Говорили, еще до революции какой-то Чурин строил. Да ты, наверно, знаешь, это в старом городе. Ну вот. Больше всего, конечно, довольна была маман. Через меня она перезнакомилась со всеми продавцами. Ну и пошло — тряпки, сапоги, косметика… В общем, сами оделись и стали всех знакомых одевать. Как в угаре… Что контроль? Это ж дом родной, одна семья. Все повязаны от макушки до, прости, гальюна. Я до сих пор не пойму, как сама-то оказалась в том магазине: они никого постороннего к себе не подпускали. Но пришлась ко двору. Да нет, они не воровали. А если что и было, мне ничего не известно. Они просто самое лучшее, дефицитное продавали своим. Ну, там, гастроном, маникюр-педикюр, овощной, поликлиника, аптека, книжный… Я их мафией называла. Про себя, конечно. Я привыкала к мысли, что везде так и есть, везде — одно. Так у нас в магазине говорили, особенно директриса любила повторять… Послали как-то меня с автолавкой на завод. Что-то они там перевыполнили вроде или юбилей был — не помню. Стою я наверху, торгую, а они — внизу, спокойно смотрят, ждут терпеливо. Я, значит, в кузове, а они внизу ждут, когда я эти крохи, что привезла, им предоставлю. Вроде те же люди, что я каждый день вижу на улице, в очереди перед прилавком, — и не те. Они ведь в своей рабочей одежде были, смена только кончилась. А руки чистые, помыли, прежде чем ко мне, к моим крохам, в очередь встать. Подходят, спецовки замазученные, а джинсы эти самые итальянские берут чистыми руками. Еще что-то я в тот раз продавала дефицитное, не запомнила. Джинсы, конечно, быстро кончились. В магазине бабы, помню, такой хай подняли однажды из-за этих джинсов, чуть меня и директрису не затоптали вместе с прилавком, пришлось показывать запаску. Да разве им найти? А эти, заводские, когда штаны кончились, спокойно разошлись. Я ведь по привычке приготовилась уговаривать и огрызаться. А тут — ничего. Еще подумала, что им просто стыдно хай поднимать, все же вместе работают, вот и не лаются. Там, правда, кто-то пытался что-то сказать, но на него и внимания не обратили… Ну вот, вернулась в магазин — и вдруг не по себе стало. Почему же, думаю, придет ко мне та же Танька из овощного и только мигнет, а я уже как дура кручусь, вспоминаю — где и что лежит, чтобы можно было этой жирной дуре предложить? Зачем? Чтоб она мне отобрала из всех ящиков большую сумку самых крупных и самых красных яблок — всего-то? И так тошно стало на душе! Словно гнилое яблоко попалось и никак сплюнуть не могу. Конечно, и раньше бывало накатывало, не люблю быть обязанной. А тут чуть не расплакалась, когда поняла, из чего моя жизнь состоит. Даже дома, во сне, распределяла товар. Той — кофту, этой — помаду, которой из книжного — сапоги финские… В общем, ушла я из магазина. На завод не пошла, — пришлось бы в городе жить. Вот на судно устроилась…
Галя замолчала.
— И что же — лучше тебе здесь? — осторожно спросил Вениамин.
— Лучше. Хотя тоже не сахар. Некоторые, сам понимаешь, смотрят как на лошадь, оседлать норовят. Зато на душе спокойно.
«Кому это еще на судне спокойно? — подумал Вениамин. — Ах да, моим компаньонам».
— Я ведь жить хочу, и сама, а не из милости. В магазине поняла: для того человека везде одно и то же, который не своей жизнью живет, которого ведут и ему этого хочется…
Чем-то она сейчас напоминала ему жену. Может, неженской твердостью.
— … хочется, чтобы ты меня любил. Хотя бы немного. Не надо скрывать, что ты женат. Да это мне и неинтересно. У меня был такой год… наверно, такое только при родах можно пережить. Я до сих пор, хоть уже год как ушла из магазина, не чувствовала себя вольным человеком. Боялась, что и на судне будет что-нибудь подобное. Но здесь много хороших ребят, Сережка с Костей, например. И работа не пыльная, а… мокрая! — засмеялась она. — А теперь и ты… мой будешь. Вот захочу — и отберу тебя у твоей супруги!
«Интересная была бы схватка, — подумал Вениамин. Кто бы победил? Во всяком случае, я бы в проигрыше не остался». Эта Галя, конечно, вовсе не желала незнакомой своей тезке зла. Она себе желала добра, которого пока видела в жизни мало. И, горькими словами облегчив душу от горькой ноши, она прижалась к нему теснее.
… Мерцало и колыхалось серебром море, судно ощутимо подымалось к северным широтам, все глубже уходя в ночь. Справа вдали желтели два огонька, — то ли одинокий остров подавал признаки жизни, то ли шел встречным курсом корабль. Тишина царила на неустойчивом стальном бреге, шатаемом бурным потоком океанской соленой воды.
