— … Веньямин, Веньямин, разве можно так спать? Я понимаю, потеря сил, затраты организма — все это требует восстановления. Но в ваши годы я просто не знал, что такое сон. Вокруг все так прекрасно, столько жизни, красивых девушек, песен… Ах, Веньямин, так вы все проспите…
А действительно он — Шарик! — подумал полусонно Вениамин, повернувшись от переборки. Круглый иллюминатор сиял солнцем, и сверкала, освещая каюту, лысая голова Ивана Филипповича. Он покатался по каюте и уселся за стол. Шарик, конечно, но что в этом плохого? Каждый с годами начинает соответствовать своей, внешности. Или наоборот — внешность приспосабливается к нам? Каким я буду, если сейчас худой и почти высокий, если волосы не гладкие и не кудрявые, каштановые и далеко не густые? Станет толстой физиономия, шея — в складках?..
— Вы понимаете, Веньямин, Владимир Федорович обеспокоен. Вчера ни разу не зашли. Уж мы подумали, не случилось ли чего. Ведь у нас с вами большие обязанности, мы должны доставить груз в целости и сохранности. Везем первые в этом году овощи для северян, витамины, так сказать. Представляете, как их ждут люди? А тут товарищ боцман заходил, говорит, есть среди матросиков баловники. Даже называл одного, рыжий такой, Сергеем звать. Не знакомы? — глянул испытующе.
— Знаком, нормальный вроде парень.
— Может быть, может быть… Но надо бы камеры почаще проверять, да и за капустой присматривать.
— Я буду присматривать, — сказал Вениамин и собирался спрыгнуть с койки, но Иван Филиппович медлил уходить.
— Вы, Веньямин, наверно, помните наш позавчерашний разговор? Особого значения не придавайте, мы с Владимиром Федоровичем давно друг друга знаем, немного повздорили. Я вам даже скажу по какому поводу.
Вениамин неопределенно повел плечом. Он уж не помнил, о чем был разговор. Тогда он был занят своим нездоровьем.
— Понимаете, я защищал одного своего знакомого, его право на самостоятельное решение своей судьбы. Вы согласны, что человек должен сам распоряжаться своей судьбой? А ситуация такая, что человек решил в корне изменить свой образ существования. Скучно ему стало жить так, как жил до этого. Понимаете, он всегда был мягкий, тихий человек, звезд с неба не хватал, бурный образ жизни не вел, женщин у него было от силы две. Жил да жил, пока не исполнилось ему пятьдесят…
— Уж не о себе ли рассказываете, Иван Филиппович?
Тот слегка запнулся, хохотнул:
— А если и о себе? И у меня жизнь внешне сходна: тихая да размеренная. И мне уже полвека. Но все же не обо мне речь, не рискну я на такое, на что он решился. Как говорится, седина в бороду… В общем, противно ему стало спокойно жить, и он решил гульнуть. Все свои сбережения вложил в одно дело, которое не вполне соотносится… как бы лучше выразиться… с существующими законами. Всего-то лишь небольшое отступление, особой беды нет, никто совершенно не пострадает. Но иначе нельзя, ведь он рискнул, поставил практически на карту всю жизнь…
Неясно говорил Иван Филиппович, ходил вокруг да около. А главное, не мог уловить Вениамин, к чему вообще он завел этот разговор.
— Я принял его сторону, а Владимир Федорович не соглашается. Вот я его и упрекнул, что и ему приходится нарушать кое-какие моральные установки. Чтобы не был таким уж ревностным противником. Все мы люди: и ошибаемся, и падаем. Так надо ли слишком строго судить? Вдруг и я решу что-нибудь эдакое выкинуть? Иногда и мне моя провизорская жизнь становится поперек горла, думаешь: неужели все у меня так и пройдет? Вот и хочется, чтобы люди, близкие тебе по духу, не ругали, простили бы и поняли твои побуждения… Вы сейчас думаете: зачем, мол, он все это говорит, чего хочет? А того и хочу, чтобы вы были рядом, вижу в вас близкого мне человека по настрою ума, духа. Уж простите за откровенность, не часто такое бывает, чтобы люди быстро сходились, поэтому и надо ценить…
— Простите, я даже как-то растерян, — пробормотал Вениамин и поймал себя на том, что иронии не получилось, что он и в самом деле растерян, потому что и стиль этот и откровенность были для него настолько необычными, будто не Иван Филиппович с ним говорил, а актер из старой пьесы. Но это было серьезно, и потому растерянность росла. Видимо, и Иван Филиппович что-то уловил, так как помолчал, подумал несколько.
— Разволновался я, простите. — Он встал, пошел к двери, остановился. — Прошу вас, не говорите Владимиру Федоровичу, расстроится.
Если Иван Филиппович хотел вызвать умиление, сочувствие, сделать Вениамина своим сторонником, он этого добился. Доконал Вениамина его язык. Ну где бы он мог такое слышать, кроме как в кино со стилизацией под классику? Наш городской сленг, грубовато-откровенный, с претензией на остроумие, проник во все сферы, даже в кабинеты замминистров.
