Послышались вздохи. Хонсок, который слушал, как толпа скандировала, почувствовал, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Было такое ощущение, будто горячий огненный шар пылал и поднимался из нижней части туловища к самому сердцу. Первое, о чем он беспокоился, – это благополучие отца и сестры, вернувшихся в Корею. Им не следовало покидать остров. Хонсоку было по-настоящему жаль их: ведь им пришлось вернуться лишь потому, что у них не получилось привыкнуть жить здесь, на Пхова.
Самые смышленые ученики корейской школы-интерната уже были наслышаны о происходящем в Корее. Хонсок считал, что бедность стала причиной того, что его отец решил покинуть родную страну. Страна бедна не только тогда, когда ее жителям тяжело заработать себе на жизнь. Слово «бедность» означало еще и абсолютное бессилие и беспомощность. Если бы Хонсок был немного старше, он, несомненно, поступил бы в военное училище, основанное Пак Енманом. Он почувствовал странную притягательность этой мысли, когда услышал, что люди днем работают на ананасовой ферме, учатся и проходят военную подготовку по ночам. Хонсок был разочарован, узнав, что военное училище давно закрылось.
Всякий раз, когда госпожа Квак приезжала и выступала в церквях, рассказывая о ситуации в Корее, все корейцы немедленно начинали собирать средства. Они выгребали последние монеты из карманов, но денег, которые удавалось набрать, оказывалось не так много. Тогда они проводили полноценные кампании по сбору средств, в которых принимали деятельное участие и женщины из разных церквей. Днем женщины работали на фермах или на своих рабочих местах, а ночью готовили еду в церковных столовых. Мужчины расставляли еду, приготовленную женщинами, ставили палатки во двориках церквей, помогали поднимать и переносить предметы.
В дни сбора средств люди из других стран, живущие поблизости, также приходили и покупали еду. Самыми популярными блюдами были приготовленные на пару пельмени и кимчхи. Многие женщины отдавали заработанные деньги в фонды борьбы за независимость Кореи. Те, кто ничем не мог помочь, продавали ценные вещи, которые привезли с собой, когда приехали на остров Пхова.
Пожертвования от каждой церкви за две недели превысили сумму в две тысячи долларов. Корейцы были поражены тем фактом, что они собрали так много денег за такой короткий период, хотя сделали это только лишь своими руками.
Чем больше Сангхак слушал рассказы госпожи Квак, тем сильнее ему хотелось услышать, все ли в порядке с его сыном Сеуком. Он испытывал глубокое чувство стыда за то, что был никчемным, по его мнению, отцом. Сангхаку было ужасно стыдно и за его собственную жизнь, в которой он так и останется до смерти привязанным к плантации. Как бы ему хотелось совершить какой-то по-настоящему сильный поступок!
Просьба Чансока отвезти его деньги в Шанхай стала не чем иным, как упреком за безразличие. И она прозвучала в нужное время. Проблема была в Канхи. Сангхак совершенно не представлял, как сказать ей о своем решении. После его отъезда никто не может знать, что принесет им будущее. Дорога очень опасна, и нет никаких гарантий, что Сангхак сможет вернуться обратно. Мысленно он рисовал себе улицы Шанхая, в котором никогда не был.
Чансок забеспокоился, увидев серьезное лицо доктора. Он понял больше половины того, что сказал врач, но уяснить точное значение медицинских терминов было непросто, и судя по тому, что он разобрал, болезнь оказалась довольно серьезной.
– Пожалуйста, вызовите профессионального переводчика! – произнес в конце концов Чансок, не скрывая разочарования в голосе.
Он начал волноваться уже тогда, когда его оставили в больнице и продержали там десять дней безо всяких объяснений, а только делали один анализ за другим. Его бесило и то, что никаких контактов с внешним миром не допускалось. Он ненавидел взгляды медсестер и врачей, которые обращались с ним как с зачумленным, и несколько раз просил, чтобы его выписали, но каждый раз ему отказывали.
– «Лепра» [17].
Доктор написал неизвестное слово на листке бумаги и передал Чансоку. Он постарался отодвинуть стул, как будто хотел говорить с Чансоком только с некоторого расстояния. Пожал плечами и сказал, что бессилен здесь как врач.
– Сорри. Ай эм соу сорри. – Врач произнес это очень искренне и покинул смотровую.
– Да за что ты так извиняешься, черт возьми?!
Чансок был так расстроен, что ему хотелось биться головой о стену. Переводчик вошел еще до того, как дверь, которую врач оставил открытой, закрылась. Это оказалась кореянка лет двадцати с длинными, густыми волосами и химической завивкой. Она посмотрела на наспех исписанную доктором бумагу и снова вышла, чтобы что-то переспросить у врача. Вернувшись в смотровую, она выглядела такой растерянной, будто вот-вот заплачет. Всем выражением лица девушка показывала, что ей предельно не повезло оказаться здесь и сейчас.
– Обычно это заболевание редко появляется в таком возрасте, но у вас болезнь… Болезнь Хансена.
– Что?
Чансок вскочил со стула, не веря ушам.
– Что ты только что сказала?
