Несмотря на то что он пробыл на Пхова долго, времени, чтобы любоваться морем и погружаться в свои мысли, у него никогда не было. Только после ссылки на Молокаи он смог делать это. Времена, когда он спешил жить, прошли. Вспоминая о тех днях, он думал, что счастливее всего был тогда, когда работал в «Лагере девять». Теперь, когда он погружался в воспоминания об этом, песни, которые они с Тэхо и Сангхаком вместе пели после окончания работы, казались ему страстными гимнами во славу жизни. Они шагали обратно в лагерь, жуя сахарный тростник, полные предвкушения и радости за будущее. Множество раз Чансок засыпал в насквозь потной одежде, но сердце его всегда было полно надежды.
Чансок был благодарен, что у него до сих пор сохранились два здоровых глаза. В какой-то момент у него появилась привычка первым делом прикасаться к ним всякий раз после пробуждения. Как-то ему приснилось, что он стоит и смотрит на собственное мертвое тело, но это было ничто по сравнению с теми снами, где он терял глаза и оставался один во мраке.
Проводив Канхи, Чансок на несколько дней заперся в своей комнате. Шум водопада и волн наполнял маленькую комнатушку, как будто желал унести ее куда-то в другое место. Донпхаль заходил к нему несколько раз, а Лани иногда пела рядом с ним гавайские песни. Песни Лани звучали как мягкая колыбельная среди шума воды. Хоть Чансок и не мог понять этих песен, но чувствовал их. Эти чувства были яснее слов. Иногда было похоже на молитву, а иногда на слезы, пролитые по возлюбленному. Благодаря им Чансоку удавалось чуть-чуть поспать.
Лани наносила сок нони на онемевшие ноги. Влага, которой сочились болячки, была подобна безвредным слезам. Они были единственными живыми людьми здесь, кто мог касаться друг друга без перчаток и маски.
Уже некоторое время Лани не шила. Держать иглу было трудно, кусочки плоти отпадали. Состояние ее пальцев быстро ухудшалось, на сшитом ею одеяле оставались пятна крови. Вручая его Чансоку, она выглядела смущенной. Когда он понял, что Лани больше не может держать иголку, он задумался, будет ли это одеяло последним, что она сшила?
Лани любила ходить на пляж и наблюдать за садящимся солнцем. Она сворачивалась клубочком и долго сидела на песке. Впереди был закат и алого цвета море. Ее круглая спина выглядела одинокой, как спина зверя, хотя, возможно, так лишь казалось в том состоянии ума, в котором пребывал Чансок. Иногда, когда он смотрел на ее силуэт, ему на глаза набегали слезы. Он сидел с ней на пляже долго, до темноты. Это было единственное, что он мог сделать для нее, и она сказала, что ценит это.
– Хале…
Лани слабо указала вдаль. Чансок наклонил голову, гадая, о чем идет речь.
– Дом, – произнесла Лани на ломаном английском, указывая на размытые огни, которыми светился корабль вдалеке.
Должно быть, это было круизное судно. Лани явно скучала по дому.
– Когда-то у всех нас был дом. – Чансок пробормотал по-корейски, сам того не осознавая.
«Хале». После этого, каждый раз видя огоньки вдали, Чансок вспоминал о родине.
Дерево коа, которое Донпхаль притащил вместе с шестью другими прокаженными, имело твердую текстуру и интересный узор коры. Чансок с удовольствием увидел, что это дерево куда красивее, чем он ожидал. Он несколько раз проводил рукой по его стволу. Твердая и одновременно упругая кора приятно царапала ладонь. Высотой дерево, казалось, было в три раза больше взрослого человека и такое толстое, что даже если бы Чансок раскинул руки, он не смог бы и до половины обхватить ствол. Чансок отдал немного из тех денег, что у него были, а также сигареты и чай, которые Тэхо передал ему давным-давно, в качестве заработной платы людям, доставившим ему дерево.
– Расскажи мне, что ты задумал, парнишка?
– Ты, помимо всего прочего, еще и в маразм впал? В самую мелкую щель сунешь нос. Я тут буду занят, старик, так что уходи, пожалуйста.
Донпхаль уселся в тени с таким видом, как будто ему было плевать на то, что скажет Чансок. Похоже, он не собирался уходить.
– Знаешь, какое мягкое это дерево? Больше всего жители Калопапа завидуют дереву коа. Она мягче человеческой кожи.
Донпхаль медленно встал и протянул голую руку, чтобы погладить дерево, как будто хотел снова ощутить эту мягкость. Чансок несколько раз обошел дерево, держа в руках рисунок на бумаге. Дрожь волнения отразилась на его лице.
Тэхо бродил туда-сюда посреди двора «Лагеря девять», как человек, погруженный в воспоминания. Деревянные здания, выкрашенные в темно-зеленый цвет, все еще выглядели уныло, но он почему-то был рад их неизменному виду. Он сел на плоскую скамейку под большим деревом. Сангхак, Чансок и покойный Пхен делали ее несколько дней, обрубив со ствола дерева ветки и затем обтесав его. Тэхо слегка похлопал по скамье, словно поглаживая их по щекам.
