— Говорил… что никогда тебя не приму! И что она сама жалеть будет, что оставила! Все говорили, все убеждали, что от насильников уроды рождаются. Ты и есть урод! — копьями в сердце несутся. — А что ты думал? — со смешком издевательским. Теперь упивается он. — А мамку твою в подворотне жахнули. Нарик конченый… — добивает.
Руки его от себя сбрасываю, и словно на последнем дыхании в грудь толкаю.
А потом фильм включается, трейлер, нарезки, спецэффекты.
Тот, кого отцом считал — прямо в отца Милы врезается. Но не успев новый выпад ко мне сделать — большие руки его за плечи удерживают. Мила. Девочка моя. Рядом стоит. Лицо белое, искаженное. Давно тут? От этого еще херовее становится. На ватных ногах к ней иду. Кажется ей страшнее от услышанного чем мне. На меня смотрит. В глазах слезы. Пока к ней иду, на глазах боевик разворачивается: Алексей Геннадьевич что-то кричит взбесившемуся, чтобы тот не двигался. Но тот дорвавшись до меня уязвленного, еще бы, двадцать лет в себе носить то, чем можно было запросто меня размазать по стене. Хочет упиваться этим, наслаждаясь каждой моей эмоцией.
Это я знаю что бесполезно, у него ум уже поглощен, но мужик еще пытается.
Я почти уверен был. Догадывался конечно. Разница между мной и Максом колоссальная. Но ведь дед… я сам видел как на него похож, случайность такая?!
Всё это время объяснения находить пытался, выкручивал их как последние капли из сухого полотенца. Я — плод насилия?!
И даже этот факт меня не успокаивает. На половину то я ее. Сама же оставить решила. Чтобы издеваться? Чтобы была возможность родить нормального. Она сама не раз говорила, что аборты приводят к бесплодию. А родив меня, все равно лишилась его, желанного.
Кипиш начинается, тот все же вывернулся и уже для себя другого врага нашёл, который на головы две выше от него. Алексей Геннадьевич одной рукой Милу от себя отталкивает и на опережение бьет, что тот пошатываясь на метра три отпрыгивает. Но сразу же обратно возвращается. Хочет крови, не иначе.
— Вали отсюда, дерьмо вонючее! — морщится АГ-папуля и выталкивает того на улицу.
Мила
— Прости. — На ухо шепчет и в висок целует.
— Ты серьёзно?
Типичный смешок ответом служит и расположившись к себе сбоку прижимает.
— Когда там твои приезжают? — переводит разговор.
— В понедельник будут. Поеду встречать. — ведусь, подыгрываю.
Он в теме всего: семьи, школы, поступления, подруг, которые через два дня приехать должны, и даже частично, их проблем.
А я его по частичкам открываю. И пока то, что узнается мне, в какой-то оглушительный шок на время приводит. Ни о чём другом думать не могу. Пытаюсь. Но не могу.
— Придумала куда сначала пойдете? На пляж?
— Олег?! — отодвигаюсь от него на спинку заднего сидения и в глаза смотрю. Откуда вообще силы улыбаться после такого. После всего услышанного.
— Что-о? — снова весело, но через боль. Я чувствую.
— Ты не знал. — тихо ни то спрашиваю, ни, то констатирую.
— Догадывался.
— Ужас.
— Терпимо. — Уже без улыбки.
— Ты лучший парень, которого я когда-либо встречала. — улыбка проявляется на его лице, а мне еще больно, от того что с ним так.
Будто это мне пощечину дали, будто мне горькую правду выплюнули в лицо. Только это не правда никакая. Он не урод и не дебил. Самый лучший. Красивый самый. А умный какой и трудолюбивый. Нежный и заботливый… — зарывшись между его лицом и воротником шепчу тихонечко. Убеждаю. Признаюсь. Уверяю.
— Не веришь мне? Потому что опыта нет? — резко на его смешок реагирую.
— Рад, что нет…опыта. Умиляешь меня просто. Вы с папой сильно на этот счет взбудоражились. Ничего такого не произошло.
— Знаешь, обесцениванию чужих поступков, а тем более таких, психолог бы точно какое-то обьяснение нашел. А я не могу, Олег! Папа всё правильно сделал. Он угрожал тебе… и мне.
— Он не серьёзно говорил, в порыве злости.
— Он говорил что убьет тебя, а клуб — сожжет. А ты его защищаешь? — шепотом уже говорить не получается. Таксист оборачивается, и я затихаю. — Серьёзно?
— Не защищаю. Но и толку от того, что на пару суток его закроют не вижу. — равнодушно говорит.
Я закипаю вся. Откуда столько безразличия и снисходительности? Если я отчётливо помню его лицо и как выглядел когда тот ему словно нож в сердце медленно вонзал злостные слова.
Мой конечно тоже хорош. Вместо того чтобы дать мне разнять их, за запястье схватил и не отпускал, пока тот сам ему в руки не прыгнул… Пустил, может и не было би всего этого.
— Ты слишком добрый. — цокаю я языком и возвращаюсь на место, там где отдаленно слышу его сердца стук.
— Я просто хочу жить дальше, Мил. Без них. У меня есть ты, есть клуб. Это даже больше, чем я когда-либо мечтал, понимаешь? Я и так с ними всю жизнь воевал, когда поумнел — молча терпел, а сейчас… наконец-то долгожданную свободу обрёл.
— А мама? — за последнюю надежду цепляюсь.
— Знает наверное уже. — знает и ничего не сделает, за него договариваю. Семейка сломленных и несчастных людей никогда не сможет принять самодостаточного, хоть и молодого парня.
— Мне обидно за тебя, — выдавливаю я глотая ком и часто моргаю, чтобы слезы ушли.
