Твоя навеки полностью

Проклиная себя за свою сентиментальность, он вернулся к машине, зачем-то протер лобовое стекло и вдруг, подхватив Фэйт, стоящую на крыльце, на руки, внес ее в дом. Даже сейчас, на шестом месяце беременности, она весила едва ли больше подушки, набитой гагачьим пухом. Нет, ей надо есть по­больше. И побольше заботиться о себе. Она, как и прежде, нуждается в том, чтобы ее лелеяли и хо­лили.

Он действовал сейчас интуитивно, просто за по­следние двадцать четыре часа Фэйт пробудила в нем так долго дремавшие, а оттого еще более необоримые инстинкты. Вот и сейчас он совершенно не думал о том, что и зачем делает. По сути, с му­чительной остротой осознал вдруг Мик, единствен­ная вещь в жизни, в правильности которой он сейчас не сомневается, это то, что он несет ее сейчас на руках, что ее тонкие руки обвивают его шею, а ее теплое дыхание овевает его щеку.

— Мик!..

— Тсс! — тихо, почти ласково сказал он, толч­ком ноги закрывая дверь и направляясь к лест­нице. Дистанция!Ему следовало соблюдать дистан­цию, но именно здесь он потерпел полное и сокру­шительное поражение. Он так и не смог держаться с нею отстраненно, и это началось с тех самых пор, когда ей было всего шесть лет и она пешком ходила под стол.

Уединение. Его он жаждал всю жизнь. Он сам себе был лучшим и почти единственным другом, если не считать, конечно, Натана Тэйта и Рэнсома Лэйерда. Он чувствовал себя вполне самодоста­точным и крайне редко испытывал неудобство от своего холостяцкого житья-бытья.

А еще он был шаманом. Побродив по дорогам жизни, он твердо уверился в том, что способен ви­деть то, чего другие не замечают. Его приятели утверждали, что на затылке у него третий глаз и что он слышит звуки еще до того, как они прозвучат. Они и прозвали его не шефом, не погонялой, не даже туземцем, как многих других представителей корен­ного населения Америки. Нет. Они прозвали его колдуном.

Но и от этой его способности, как оказалось, толку мало: неожиданно что-то внутри его треснуло. Убежденный отшельник, он больше не желал оставаться в одиночестве. Мужчина, привыкший дове­рять только себе самому, ощутил вдруг, что отчаян­но нуждается в чьем-то душевном тепле.

Давно пора было опомниться и взять себя в руки. Но Фэйт! Странно безмятежная, она доверительно прижалась к его плечу, не пугаясь больше его угрюмости и мрачного огня, пылающего в его глазах.

Столько раз в жизни она переживала из-за своего маленького роста и слишком хрупкого сложения. Ей казалось, что, будь она иной, люди по-другому бы к ней относились. Мик снова заста­вил ее ощутить свою миниатюрность, но совсем ина­че — волнующе и возбуждающе. Он заставил ее почувствовать себя хрупкой, но защищенной, ма­ленькой, но именно поэтому и особенно оберегае­мой.

Плечом открыв дверь в спальню, Мик осторожно положил женщину на постель. Выпрямившись, он глубоко вздохнул, на мгновение закрыл глаза, а по­том произнес:

— Вам стоит немного отдохнуть. День был та­кой длинный и утомительный. А мне нужно на не­которое время отлучиться из дома.

У двери его остановил голос Фэйт:

— Вы надолго уходите?

Что-то в ее вопросе смутило и испугало по­мощника шерифа.

— Ненадолго,— повторил он.— Я ухожу не­надолго.

Вообще-то ему не нужно было никуда идти. Просто вдруг захотелось побыть одному, освобо­диться от наваждения. Он пробрался по заснеженному двору за сарай и вскарабкался вверх по отвесным скалам, стеной окружавшим его ранчо. Это было длинное, утомительное восхождение, тем более что выпавший снег подтаял и камни по­крылись ледяной коркой. Новичку такой трюк ока­зался бы не под силу, но Мик даже не особо запы­хался. Колени промокли от холодной талой воды, но он едва замечал это.

Только на самой вершине скалы он позволил себе остановиться и взглянуть с высоты на дом и пристройки возле него.

Это было зрелище, о котором он грезил годами: снег, сумерки, но главное — этот уютный дымок, вьющийся из трубы. Запрокинув голову, Мик набрал полные легкие воздуха — холодного, чисто­го воздуха. С запада надвигался новый снежный буран; пока же это были лишь сизые тучи, низко нависшие над отрогами далеких гор. Смеркалось, и Мик задумался, стоит ли ему спускаться преж­ней опасной тропой или все же выбрать менее короткий, но более безопасный путь. Он выбрал длинный путь. С каждым шагом вперед и вниз прежнее самообладание возвращалось к нему, а тишина и отрешенность от всего мира все более овладевали его душой. Все было так, как и должно быть: скоро наступит ночь, и он останется один среди холодных вайомингских просторов, свобод­ный от тщетных надежд и бесполезных мечтаний.

Еще через полчаса Мик спустился к подъездной дорожке и зашагал к дому. Он продрог, джинсы намокли до колен, но он не ощущал этого. Про­гулка начисто рассеяла тревогу сердца и вернула ясность сознанию.

Он почувствовал приближение машины еще до того, как услышал звук мотора. Еле ощутимое дрожание почвы, промерзшей за эти дни, насторожило его, и он остановился.

Свет фар полоснул по скалам. Спрятавшись за сугроб, Мик стал ждать, когда машина подъедет поближе.