Всё это слишком тонко и сложно, чтобы проанализировать вот так с полпинка. Но то, что он так лихо в очередной раз меня раскусил, уже даже не удивляет. Я действительно хотела сейчас не его самого, а то, что болтается между его ног. Я намеренно отключила все эмоции, чтобы не дай бог не впустить его глубже собственной вагины.
Как же всё это было глупо… Нелепо. Но мы столько уже пережили вместе за эти дни, что я не испытываю стыда, неловкости или ещё чего-то похожего. Это был просто ещё один урок, мягкое напоминание, что его не провести.
Ну и чёрт с тобой, сопляк, хренналион — ноль в твою пользу.
Опускаю босые ступни на мягкий напольный ковёр и прошу о том, о чём давно думала:
— Сыграешь для меня?
Он снова поворачивает на меня голову, и я едва сдерживаю внутренний порыв подойти и убрать с его лба непослушную челку. Потрогать кончиками пальцев губы…
Уголки этих самых губ вдруг ползут вверх:
— Сыграть? На чувствах?
Да уж, маленький засранец, в этом тебе точно нет равных.
— На рояле. Я слышала, как ты играешь. Ночью.
— Ненавижу рояль, — снова отворачивается к окну и гипнотизирует спутанные заросли неухоженного шиповника. — Отец заставлял меня играть. Через силу.
— У тебя хорошо получается.
Он хмыкает себе под нос и едва заметно качает головой.
— У меня всё всегда хорошо получается. Умный мальчик Кай, возьми с полки леденец.
Без какой-либо бравады или бахвальства, как-то слишком устало для его столь молодых лет.
Неужели Игорь третировал собственного сына? Бил? Что за чертовщина творилась за монолитным забором дворца в элитном подмосковном посёлке…
— А впрочем… пошли, — он тушит окурок о ребро зажигалки и, приоткрыв створку окна, выкидывает на улицу. Затем уверенно шагает к двери, на ходу извлекая ключ из заднего кармана джинсов.
Плетусь следом, оглаживая взглядом его обтянутые футболкой широкие плечи, крепкую шею, затылок.
Разве не должны парни в двадцать лет быть щуплыми и угловатыми?
Мои сокурсники в этом же возрасте практически все как один были тощими и сутулыми, поэтому я всегда предпочитала мужчин постарше, отдавая предпочтение не молодости, а зрелости и опыту. Но Кай… он словно не от мира сего. Откуда в нём столько мужественности и в то же время какой-то трогательной нежности?
Выйдя в коридор, послушно ступаю за ним дальше вниз по лестнице, и вот уже перед глазами просторная гостиная, до сих пор разгромленная. Привет прошлой истерике.
— Осторожно. Здесь осколки, — Кай берёт меня за руку и помогает переступить остатки разбитой напольной вазы, которую я несколькими днями ранее пыталась швырнуть в него, но угодила в стену.
Сейчас собственное поведение кажется нелепым. И как это у него только так получается? Всю эту кашу заварил он, а виноватой себя чувствую я!
— Садись, — он отпускает мою руку и указывает взглядом на старинный диван с протёртыми овальными подлокотниками. Словно послушая наложница безропотно опускаюсь на винного цвета обивку, ощущая, как натруженно поскрипывают под моим весом старые, наверняка проржавевшие пружины.
Этому дому не семьдесят лет, как я думала ранее — больше.
Кай пододвигает ногой табурет и садится перед роялем. Подняв тяжёлую крышку, бегло пробегается подушечками пальцев по клавишам.
Прямая спина, сосредоточенный взгляд, руки, готовые подчинять себе музыку… Почему-то я представляю его маленького, в слезах, исполняющего ненавистную партию Вивальди под гнётом строгого взгляда Игоря.
Только хочу задать вопрос, почему всё-таки рояль, а не скрипка или гитара, как тишину комнаты прорезают первые звуки. Настолько щемящие, что плечи тут же покрываются колючими мурашками.
Как и тогда ночью звуки становятся громче, яростнее, агрессивнее, я словно растворяюсь в этом вихре из нот и октав, взлетаю вместе с ними ввысь и падаю плашмя о землю, чтобы тут же снова воскреснуть.
Никогда я не любила музыку, чтобы вот так — стекловатой по венам, картечью в подкорку…
А может, виной всему не музыка, а безумный музыкант?
Смотрю на его порхающие по клавишам пальцы, идеальную осанку, широко расставленные ноги. Перевожу взгляд на лицо и вижу, что веки его закрыты, а губы сжаты в тонкую линию. Но он не наслаждается игрой, он словно… несёт повинность. Страдает, в муках являя миру идеальную музыку. Наказывает себя, а заодно меня.
Наказывает меня собой.
Поднимаюсь с дивана и словно пьяная бреду наверх, глотая откуда ни возьмись вдруг появившиеся слёзы. День начался не так давно, но уже будто вытянул из меня все соки. Я точно сойду здесь с ума, если не выберусь в ближайшее время.
Но так ли я хочу отсюда выбраться?..
Мысль оглушает своей уродливой истиной. Это оно? То самое? То, чего я больше всего боялась?!
Зная сейчас о Кае если не всё… хотя, конечно, не всё, но многое; зная наверняка, что он не в себе, я продолжаю к нему тянуться. Вопреки всяческой логике. Тянуться как молочный телёнок тянется к вымени матери. На каком-то глубинном уровне.
