Он мог бы стряхнуть листву с лица, но не стал высвобождать руку, вспомнив о просьбе Георга не убирать листьев с лица: «Если ветер не сдует, значит, так надо». Он немного приоткрыл глаза и увидел восхитительную картину, напомнившую ему калейдоскоп, который был у него в детстве. Сквозь мягкую, лёгкую, опавшую листву, которая ещё несла в себе жизнь, как сквозь витражное стекло, жёлтыми переливами разных оттенков лился нежный, предвечерний, солнечный свет. Ему было спокойно и уютно. Прочувствовав это блаженное состояние, он согласился с просьбой Георга не убирать листву с лица. Штефан вновь прикрыл глаза и вскоре уснул. Спал он очень крепко и видел во сне, как летит на самолёте домой. Прилетев, он мчится к Еве, его матери, и, лишь на ходу поздоровавшись, бежит к шкафу, в котором лежат фотоальбомы. «Мам, где она? В каком альбоме? Фотография деда, отца твоего, в каком альбоме?» – «Что с тобой? Что произошло?» – не понимая происходящего, интересуется его мать. – «Я должен вспомнить, как он выглядел». – «Да я тоже уже не помню точно, – сев рядом и взяв в руки альбом, Ева открыла сразу нужную страницу. – Вот эта фотография». Штефан отодвинул всё мешавшее ему на столе, положил перед собой раскрытый альбом и пристально вгляделся в старую, неудачную, но единственную фотографию с изображением деда. Запечатлён он был в профиль, среди людей, и невозможно было увидеть его глаза. Но нос. Профиль. Штефан не просто рассматривал старое фото, он изучал его как физиогномист: «Лупа есть? У тебя есть лупа?» – «У меня хорошее зрение, я никогда не пользовалась лупой. Что в конце концов происходит? – в недоумении повторила свой вопрос Ева, почему-то повернув голову вправо и вверх. – Три отблеска солнца – три дня. Первый – длинный, тягучий, почти бесконечный и сложный. Второй – легче и быстрее. А третий – как вспышка эмоций. Короткая, но приводящая к прояснению». Она продолжала глядеть вверх. «Мам, ты что? Куда ты смотришь? Что три дня?»
Штефан внезапно очень широко раскрыл глаза. На поляне было уже темно, а справа над ним светила керосиновая лампа. Держа свой светильник, Георг легонько тряс его за плечо:
– Просыпайся, внучок. Сейчас чайку тебе налью.
Штефан несколько секунд не мог понять, где сон, а где реальность. Но почувствовав запах горячего травяного отвара, который Георг давал ему и вчера, ощутил себя проснувшимся.
– Давай, внучок, попей горячего.
Пока Штефан дул в кружку и тянул маленькими глотками чай, Георг подошёл к берёзе, обнял её и начал что-то шептать. Затем приложил к стволу лоб и молча простоял около минуты.
– Ну что? Согрелся немного? – спросил Георг у удивлённо глядевшего на него Штефана. – Ничего не спрашивай. Вставай потихоньку и пойдём. В баньку. Париться.
Так же, как и предыдущие два дня, он лежал, завёрнутый в тот же просторный, тёплый тулуп, засыпанный кучей листвы, и глядел на хмурое небо, изредка сбрасывавшее вниз мелкий дождь. Долетая до земли, капли превращались в водяную пыль, это сопровождалось небольшими порывами ветра и поэтому не могло вызывать никаких приятных чувств. Но всё же, исходя из внутреннего состояния, несмотря на погоду, он чувствовал себя намного лучше вчерашнего. Мысли беспорядочно и судорожно сбивали одна другую, тут же теряясь или запутываясь, не давали покоя его сознанию. Может быть, те мелкие мысли, а также те, которые он считал неважными, составлявшие почему-то большую часть всей суеты в его голове, он смог бы организовать, чем он и пытался заниматься всё время; если бы не та одна, та большая и страшная, которая, как большой, жестоко брошенный камень вновь и вновь разбивала восстановленный витраж окна. Эта мысль-воспоминание, мучая сознание Штефана, всякий раз переносила его в то состояние страха, в тот день и в тот лес, вызывая почти ту же лихорадочную дрожь в его теле.
Перед глазами ползли медленные, мучительные видения, в которых он видел себя со стороны, не способного ориентироваться и бегущего целый день по тайге. Он видел бесконечно льющиеся и размывавшие видимость слёзы, видел своё лицо, руки и одежду, отвратительно измазанные собственными испражнениями. Но страшнее всего ему становилось от страха. Страха в тех его глазах, которые выказывали истерический крик, обвинение и проклятие всех и всего вокруг за ту ужасную ситуацию, в которую он был втянут. Лёгкий порыв ветра холодной дождевой пылью освежил выглядывающее из листвы лицо, вернув его в реальность. Поморгав и освободив от капель ресницы, он вгляделся в вот уже третий день стоявший перед его взором массивный ствол старой берёзы, уходивший в крону, а затем ввысь, к небу. Это отвлекло его от ужасных воспоминаний, он даже почувствовал состояние как будто вливающегося в него тонкой струйкой спокойствия. По мере наполнения его сознания этим чувством, которое расковало напряжённое воспоминаниями тело, его начало пьянить то счастливое состояние, которое ему не хотелось никогда терять. Он прикрыл глаза и быстро уснул.
