– Да, да, она! – радостно, на бегу к ней, сбитым от бега и волнения голосом, сдерживая в себе желание зареветь, проговорил Штефан. Он возвращался к ней как к живой и ждавшей его возвращения. Он бежал к ней, как к оставленной им женщине, перед которой он обязан был извиниться и намеревался это сделать. Остановившись в нескольких метрах от берёзы, он пристально вгляделся в структуру ствола, поднял голову и, взяв в руку несколько свисающих кончиков ветвей, посмотрел на них, помял их в ладони, понюхал, вновь посмотрел на ствол, и из его глаз полились слёзы. Он не верил, что это происходило с ним. Он не мог понять, как это должно называться и есть ли вообще у происходящего с ним название. Шагая вполоборота вокруг дерева, не отрывая от него взгляда не потому, что боялся вновь его потерять, но от того, что перед его взглядом стояла обычная берёза: «Как ты… Как ты это сделала? Или это я… Или это моё… Это мой разум помутился? Ведь ты же нашла меня в лесу! Но ты дерево! Ты простая берёза!»
Он почувствовал присутствие ещё чего-то рядом с ним, это что-то продуло ему одежду и заставило вспомнить о брошенном им тулупе, который лежал рядом. Ветер за мгновение облетел всю поляну по кругу, как домино, наклоняя одну за другой верхушки деревьев, затем, спокойно вернувшись к берёзе, абсолютно лёгким, любящим, коротким дуновением качнул его так, что нижние нити ветвей нежно погладили Штефана по щекам, как бы утирая его слёзы. Не перестав плакать, он подошёл и крепко обнял белый ствол, насколько хватило его рук. Теперь он плакал спокойно, он плакал слезами счастья и преклонения перед гением природы. Он взял свой тулуп, который, к счастью, лежал мехом вниз и не промок изнутри, накинул его на себя, огляделся и, поняв, что вокруг дерева недостаточно листвы для того чтобы сгрести её в кучу, сел, упёрся спиной в берёзу, вытянул перед собой ноги и, прислонив голову к стволу, устало прикрыл глаза. Он подумал о том, что полюбил это место, которое ещё два дня назад называл «средой обитания». А также о том, что это место и это дерево, в отличие от него самого и многих, многих других людей, всегда готово принять любого человека и помочь ему своей невообразимой и волшебной силой безусловной любви.
Ветер ещё один раз побежал по поляне, пошумев деревьями, играючи качнул берёзу, весело дунул Штефану в лицо и улетел. Теперь берёза, с разрешения улетевшего ветра, расправилась, нежно спустила свои низко свисавшие нити ветвей и, как нежная няня, склонилась всем своим существом над человеком, в котором начало зарождаться понимание присутствия в этом мире чего-то большего, чего-то безусловного, любящего любого человека, а значит – божественного. До глубокого вечера Штефан просидел под оберегавшей его кроной берёзы, которую он, для себя, решил называть «своим» деревом. Он даже не заметил, как стемнело, и не услышал шелеста шагов подошедшего к нему Георга. Потом, позже, уже будучи дома в Швейцарии, часто, сидя вечером у камина и наслаждаясь уютом огня, он будет вспоминать этот день как тот первый день, в который ему открылись новые, ещё неведомые стороны мироздания. В этот день в сердце Штефана поступил первый, но очень мощный импульс, который дал ему информацию о настоящей, целостной жизни. Настоящей не потому, что до этого он жил не настоящей жизнью, а потому что именно в этот день, через пережитые им, а главное, принятые его сердцем, как божий промысел события и последующую беседу с Георгом, к нему начало приходить понимание сути жизни.
